Табуны в Междуречье, стр-11

Решил, что знает, ведь Аленькин тоже не молод — с тридцатого года рождения. Но вот, что дуговой способ запряжки лошади — изобретение чисто русское, этого еланекий лесник наверняка не знает — Федор Павлович и сам прочитал лишь недавно в случайно подвернувшейся книжке, а сейчас с детской тщеславностью пересказал те почерпнутые в ней сведения— рассказал, где и когда на Руси впервые появилась дуга, что маленькое колечко на ней называется згой («Ни зги не видно!»), а закончил так:
—           Покажи на деле, что ты русский, говорил Александр Васильевич, вот я н показал, верно? — Федор Павлович слишком часто поминал имя Суворова, любил цитировать — нравилось ему, что речь его всегда афористична, по-простонародному красочна. Сейчас Федор Павлович так привычно произнес его слова, что можно было подумать, будто Александр Васильевич какой-то его друг-приятель пли сосед, Аленький так и подумал, спросил:
—           Кто это — Александр Васильевич?
—           Суворов, единственный полководец в мире, который не проиграл ни одного сражения!
Алепькпн, как видно, уловил некоторые хвастливые потки в голосе Федора Павловича, хитро прищурился:
— Похвалил бы он тебя, что ты на деле показал,— гужи-то перед дугой завел... Или так в книжке написано?
Федор Павлович покраснел, как нашкодивший мальчишка, стал суетливо перепрягать. Когда сделал все, как положено, решил хоть как-то отыграться, мерина покритиковал:
—           До чего же мелка у тебя лошадь, верно, что Малыш... Боюсь, не протащит он груженую телегу через брод.
—           Ништяк! — как говорил Александр Васильевич,— быть того не может, чтобы русский лапоть воду пропускал, — Аленькин хохотнул коротко и победно: дескать, знай наших, мы, дескать, тоже не лаптем щи хлебаем, можем тоже выразиться.
—           Ну-у, старик, зря ты, этого Суворов никогда те говорил, я все книжки про него прочитал.
—           Ах, да, верно, это Биолог из Святославки говорил. Он вот так же, как ты, и «стариков» раздаст всем налево и направо, я сначала удивлялся, а потом узнал, что в городах так положено, и вот доходит, значит, городская культура-то и до нас, нишгяк!
Федор Павлович чувствовал себя окончательно посрамленным, неожиданно острым на язык оказался Аленькин. А тот сам понял, что выиграл словесную перепалку, стал благодушен, и покладист, сменил тон:
—           Малыш мой хоть и верно, мелковат, однако вынослив н, главное, шибко умный, хитрый даже. Вот я тебе сейчас расскажу. — Аленькин понукнул Малыша, а когда выехали со двора, продолжал: — Один раз возвращался Малыш со всем табуном из ночного. Видно, не отдохнул как следует (ну, это он так сам решил!), хотелось ему продлить удовольствие. А как эго сделать, когда ребятишки кнутами с пастбищ гонят. Так он что удумал? Стояла возле ручья сенокосилка, он зашел за нее и притаился. Притом так встал, чтобы восходящее солнце было уг него сзади, а, стало быть, ребятишкам труднее разглядеть его. И удалась ему хитрость. Всех пригнали на конный двор, а он преспокойно вернулся на луг, где клевер, вика да овсюг. Вот ведь каков...
Пока они ездили на поле за зеленкой для подкорма скота, Петр Иванович рассказал еще несколько историй, связанных с Малышом и свидетельствовавших о его смекалке и сообразительности, но первая сильнее всего заинтересовала Федора Павловича •— не сама по себе, а из-за того обстоятельства, что приключилась
она во время выгона в ночное. И он спросил, несколько волнуясь даже:    _
—           А разве вы гоняете лошадей на ночную пастьбу! Ведь табуны у вас ночью запираются в конюшнях?
—           Так это аристократы днем на выпасе, ночью под крышей, а у «кормильцев» жизнь другая.
Федор Павлович не стал больше расспрашивать, побоялся выглядеть наивным и смешным, как давеча с Суворовым: ведь Аленькин может не понять, что чуть не полвека назад был Федька Малков первый и последний раз в ночном, мечтал с тех пор хоть еще разок побывать, уж расстался было с мечтой, и вот может быть, это вполне даже и реально!.. Только бы не сглазить, пока об этом никому ни гугу — так решил про себя находящийся в предпенсионном возрасте человек, понимающий вполне, что такой ход мыслей более приличествовал бы его внуку Федьке, в крайнем случае, сыну-спортсмену.
ГЛАВА Ш,
ставящая ребром принципиальный вопрос: кто был предком еланских рысаков Черный Принц или Сметанка?
На конезаводе есть тридцать две рабочие лошади, которые заняты обслуживанием своих привилегированных собратьев: одна тягловая па десять рысаков, включая молодняк. Они доставляют на кошошнп корма, вывозят иа поля навоз, участвуют в сенокосе н уборке хлебов и овощей — словом, выполняют всякие подсобные работы в то время, как их знатные родственники озабочены единственно тем лишь, чтобы нагуливать себе телеса — днем резвятся на естественных травостоях в целинной степи, а вечером в чистых просторных денниках их ждет тщательно провеянный овес в деревянных и каменных кормушках н свежескошенная люцерна, набитая в подвешенные к дверям реггтухи — большие плетенные из толстой бечевы авоськи: на всю ночь припасена еда, с учетом того, что желудок у лошади маленький, н через каждые два паса у нее снова просыпается аппетит. Накушавшись, напившись, захотят лошадки отдохнуть-— и это предусмотрено: глинобитный, самый гигиеничный, лучше деревянного п каменного, пол денника устелен душистой ячменной или ржаной соломой, можно поспать не только стоя, но и вытянувшись во весь рост. А если объявится нечаянно ночью среди лошадей какой-нибудь капризуля или озорник — станет ногами в дощаные переборки бо- тать, ржать громко и тем беспокоить соседей своих, быстро найдется на него управа: в каждой конюшне есть ночной сторож — человек, отлично понимающий животных, умеющий предугадывать их желания, ну и управу умеющий на каждого находить, знающий, кого успокоить и приласкать требуется, а кому острастку дать, чтобы неповадно было полуночничать.
А тягловые, рабочие лошади, намотавши себе за день шеи, натерев хомутом плечи, натрудив ноги, пасутся в ночном там, где днем пробежались табуны рысаков. И люди, сочувствуя животинам, ласково называют их кормильцами. Про них как раз рассказывал Аленькин Федору Павловичу, это их после рабочего дня гоняют в ночное.
Желающих ехать в ночное объявилось вдруг так много, что управляющий Чернышов, хоть и не запретил, но неудовольствие свое выразил, так распорядился:
—           Езжайте, только охлюпкой, без седел то есть.
Желающих не убавилось, только Федя обиженно
прикусил губу — куда там «охлюпкой», он и в седле-то не умел ездить, ни разу еще не садился верхом па лошадь. Управляющий понял его переживания, после недолгого раздумья уточнил:
—           Впрочем, можно одну упряжку взять для тех, кто верхом ехать не хочет, — это слово Чернышов подчеркнул и покосился на Федю, — или для кого в нашем хозяйстве подходящего битюка не найдется, — тут Николай Васильевич уж.не выделял слов голосом, а напрямую сказал, хотя и как бы шуткой: — Вам ведь, Федор Павлович, как Илье Муромцу, русский тяжеловоз нужен, Бурушка-косматый?
Федор Павлович шутку принял, подыграл:
—           Петр Первый, который росту был немалого, ездил, если судить по памятнику в Ленинграде, тоже охлюпкой. Помните? Скульптор посадил его прямо на хребет лошади, без седла? Но я не царь и согласен ехать на телеге вместе с внуком...
Чернышов, человек любознательный, с интересом относящийся ко всему новому, ему неизвестному, озадачился:
—           А ведь, кажется, верно, без седла... Почему же
так поступил Фалькопе, скульптор, а-э? И как Екатерина Вторая, по заказу которой делался памятник, просмотрела, сама не соображала, так граф Орлов-Чес- мемскип мог бы подсказать, а-а?             ^
—           Не знаю, не знаю... Знаю только, что сеичас в мире чугунных и бронзовых коней больше, чем живых,— ответил Федор Павлович и попросил вдруг с детской непосредственностью: — Николай Васильевич, я понимаю, что у вас нет Бурушкн-косматого, но хоть какой- нибудь подседельный мерс но к найдется для меня? Я обещаю заботливо обходиться с ним... Да, собственно, не для меня нужна лошадь, для внука, Федю буду сажать, пусть учится.
Управляющий сразу оживился:
—           Федю надо сажать, надо учить непременно. Да и отцу бы его не вредно иметь дело не только с шахматными копями. — И добавил очень серьезно, озабоченно: _ Людей у меня нигде не хватает... Во-о как мне люди нужны, — и Чернышов показал, как именно нужны ему люди, ширкнув себя ладонью по горлу, и снова как-то уж очень многозначительно посмотрел снизу вверх в глаза Малкову. И тот понял смысл взгляда, торопливо ответил:
—           Я скажу сейчас Пашке, он вчера из Москвы с новеньким дипломом вернулся... А про шахматного коня вы верно заметили. Помнится, когда я был маленьким, то в третьем классе писал сочинение про лошадь.
Я так написал: «Лошадью пашут и сеют. Из ее гривы  делают щетки, а из копыт гребешки н клен». Мне за такое сочинительство двойку поставили, а Пашка наверняка получил бы единицу, потому что он ничего бы не смог написать, кроме: «Конь ходит буквой «Г»... 1ак что он лошадник вовсе никакой, п не будет ли он лишним в ночном?..             „
«За столом у нас никто не лишний», как поется
в песне, а, будь у'нас в отделении людей хотя бы и в самый раз по штатной ведомости, нас тогда никто бы не догнал' Да-а... Зовите, зовите его, для вас троих я одно седло дам. — раздобрился управляющий, и причина его доброты очень понятна: отделение остро нуж
далось в рабочей силе, а семья Малковых — это пять пар рук, немало по масштабам Елани, в которой живет сейчас девяносто один человек, включая грудных детей (всех жителей деревни можно было бы расселить в одном подъезде дома, в котором жили Малковы в Москве, да еще с десяток квартир оказались бы незанятыми). Впервые за время жизни в Елани Федор Павлович всерьез задумался: как же это столь ограниченное количество людей управляется с огромным н сложным хозяйством? Решил вникнуть подетальнее как-нибудь на досуге, а сейчас заняться подготовкой к,ночному.
Павел обрадовался предложению, признался:
—           Да я просто постеснялся проситься, вижу, много народу...
—           Не стесняйтесь и завтра, и послезавтра, н после- после-распосле... — Чернышов совсем подобрел, собственноручно дал уздечку и седло. — Забирайте Иг- реньку.
Федор Павлович повел сына и внука на конюшню, объяснял на ходу:
—           Это вот недоуздок, то есть неполная узда... Все здесь есть, кроме самих удил, их еще трензелем называют, вот он, возьми, Федя, неси, —- он сунул внуку в руки гремящую блестящую железяку. На концах трензеля были кольца, к которым крепились концы ременного повода и железные карабины, назначение которых пи Феде, ни его отцу понятно не было. — Потом узнаете, — успокоил Федор Павлович и первым шагнул через порог конюшни.
Как и все конюшни, эта была построена с таким расчетом, чтобы двери выходили на юг; как во всех других помещениях для лошадей, окна здесь расположены высоко — выше конских голов; три условия строго соблюдены: воздух, свет, чистота, Федор Павлович уверенно шел по чисто выметенному коридору меж денников с половинчатыми дверями, из которых высовывались любопытствующие лошадиные морды.
—           Надо идти спокойно и твердо, — поучал Федор Павлович, — чтобы лошадь пи в коем случае не поняла, что ты трусишь. Лошадь должна знать, что ты сильнее ее.
Над головами взад-вперед носились очертя голову ласточки — можно было только заметить в их полете излом длинных крыльев и тонкие косицы хвоста. В рас-
пахнутую дверь конюшни они влетали со звонким криком: «Тви-вит-вит». Птенцы их, получив порцию еды, но, очевидно, не насытившись, провожали родителей нетерпеливым щебетом:         «Тили-вили, тили-вили, тиль-
виль...» Вдоль всей конюшни в укромных уголках вата- жились небольшими дружными компаниями воробьи — то ли обменивались соображениями о том, что произошло в Елани за минувший день, то ли договаривались о проведении налетов на овсяные кормушки.
Лошади при приближении людей переставали хрумкать овес и с надеждой косили агатовые глаза, а убедившись, что это не за ними идут, снова окунали головы в кормушки.
Управляющий сказал: «Забирайте Игреньку». Федор Павлович понял так, что это кличка лошади, связанная с ее мастью. Он знал раньше, а сейчас, пока разыскивали Игреня, объяснил и сыну с внуком, что если у рысаков и скакунов с подбором кличек дело строго обстоит (вспомним покойную Аравию и шестнадцать ее детей), то с беспородными лошадьми не церемонятся и обижают их прямо в детстве — дают имя не мудрствуя лукаво, чаще всего по окраске шерсти. Если Ворон или Воронок, то наверняка черного цвета конь, Карий, Чалый, Сивка, Гнедко, Бурушка, Муругий — несколько десятков мастей и отмастков насчитывают специалисты, столько, стало быть, может быть и вариантов кличек. Федор Павлович знал почти все их, однако боялся сейчас опростоволоситься.