Табуны в Междуречье, стр-12

Дело в том, что игреневая масть — золотистая шерсть, светло-русые грива и хвост — встречается редко и почитается многими за самую нарядную, и, казалось бы, проще простого в таком случае отличить ее среди других. Но по неопытности можно Игреня перепутать с Соловком, масть у которого соловая — желтоватая со светлым хвостом, или даже с Буланком, чья «рубашка» светло-желтая, но, правда, грива, ремень на спине и хвост темные... Да и Саврасу шка — светло-гпедой с желтизной... Каурка — свегло- бурый... Но нет, Игреня ни с кем не перепутаешь — какой красавец!
Эдик только что вернулся с табуном из лугов, подъехал на своей красно-серой лошадке. Неторопливо, с солидностью даже спешился — не соскочил по-мальчишески, а сначала правую ногу из стремян выпростал, перенес ее к левой и, опершись руками о луку седла, ловко
встал возле лошади с поводом в руках — так встают как вкопанные гимнасты после окончания упражнения на «коне» или брусьях.
«Вот бы мне так научиться», — с завистью подумал Федя, да не только он один: и отец его, кандидат в мастера и новоиспеченный тренер, залюбовался низкорослым, но основательным, крепким, похожим на маленького мужичка Эдиком Шундеевым. И Федор Павлович не мог скрыть восхищения, и сам управляющий одобрил:
— Нам бы таких ребят побольше... Эх, нас бы тогда вообще никто не догнал, — закончил любимым своим присловьем и опять не пояснил, правда, чьей это погони он боится.
Узнав, что Федя собирается в ночное и хочет научиться ездить верхом, Эдик решил, наскоро перекусив, присоединиться к компании. Своего подседельного коня он поставил в денник на отдых, а для ночного взял другую лошадь — кормильца Муругого, чья кличка означала, что это был мерин темно-рыжий. Взнуздал Эдик лошадь не в пример Федору Павловичу быстро и без какого-либо заигрывания с ним — не только не угощал ничем, но покрикивал да приказывал. Говорил с Муругим неторопливо, словно бы ответа от него ожидая, словно бы не сомневаясь ни на миг в том, что мерин совершенно так, как он сам, знает русский язык.
Пока шли сборы, Федя навестил сорочат, с которыми согласились нянчиться за время его отсутствия мать с бабушкой — они принимали в судьбе птенцов самое заинтересованное участие.
Федор Павлович тем временем запрягал в телегу Игреня, а седло решил взять с собой, чтобы ночью при свете костра подремонтировать его, прежде чем дать сыну и внуку для обучения верховой езде. Павел дотошно вникал во все детали запряжки, старался не упустить ни одного движения отца. А тот удивлялся про себя: вот ведь говорят, что надо пуд соли съесть, чтобы узнать человека, но какой уж тут пуд — тридцать лет с лишком прожил с сыном и не мог предположить даже, что у того вдруг прорежется такой интерес к деревенской жизни. Думал, что и сам уж навек забыл аромат ржаной соломы, которой топил в войну печку, таская ее целый день в избу беремя за беременем. Солома жарко горела, да тепла давала мало, по как кровельный ма-
териал хорошо, помнится, служила. Сейчас даже в крохотной Елани почти во всех домах газ, а все строения покрыты шифером да жестью, однако две избы и несколько амбаров и скотных подворий еще под соломой стоят — обветшала, почернела от непогоды и времени ржаная да ячменная кровля, однако служит покуда. И странное дело, думая о том, что соломенным этим крышам осталась жизнь совсем недолгая, Федор Павлович испытывал странное чувство — очевидно, потому, что Елань нынешняя каким-то чудом сохранила дорогой его сердцу облик деревни тридцатых годов — его родной Телешовки, соседних ей Репьевки, Липовки, Марьевки.
Многие приметы деревенской жизни волновали Федора Павловича в Елани, как некогда в детстве, а уж очарование ночного будет, очевидно, во веки веков неизменным: любуйся — не налюбуешься бескрайним разнотравьем, дыши — не надышишься воздухом, настоянным на подмареннике да таволге, на клевере да доннике. И само желание побывать в ночном уж не в генах ли русского человека передается — отчего это Павел, родившийся в Москве, выросший на асфальте, столько лет мечтал о нем? Или, может, так сильно западает в детское сердце рассказ Тургенева? И вот всю жизнь уж помнится, как заблудился он во время охоты в перелесках, как вышел в сумерках на огонек костра, как пережил на Бежином лугу вместе с деревенскими мальчишками неизъяснимое очарование и таинственность летней ночи — пережил сам и сумел передать это переживание десяткам поколений.
Как и сто лет назад, ночь таинственна и исполнена неизъяснимой прелести... И надо не просто в огонь костра смотреть, но зорко стеречь лошадей, вглядываясь в темноту, стараясь разглядеть их в слабом свете луны. Прыгнет стреноженная лошадь — посмотри, не случилось ли чего... Но пет, потрясла головой, пофыркала и снова уткнулась в тратзу.
Как обычно и как во все времена, взяли с собой ребята в ночное нехитрую деревенскую снедь — по горбушке хлеба, по пучку зеленого лука, вареные вкрутую яйца и беспременно сырую картошку, чтобы печь ее в костре. А еще будет нынче ко всему прочему и уха из окуней и щук: Гена Аленькин повстречал возвращав
шихся после рыбалки с бреднем старших 'братьев, Бориса и Володю, и выпросил у них полведра рыбы.
Пока чистили рыбу и собирали сушняк, опустилась ночь. А как запылал костер — вокруг стало глаз коли, даже звезд не видно. Но вот Федин отец водрузил на треногу ведро с будущей ухой, огонь раздался по сторонам, охватил длинными языками черные, закопченные уже бока жестяного ведра, и сразу вокруг вроде бы светлее стало — опять можно было угадывать силуэты стреноженных лошадей, огоньки далекой деревни, и звезды вновь высыпали на небе.
Когда нагорело достаточно уж золы и углей, начали зарывать в жар картошку. Всем руководил Павел, отец Феди: время от времени он зажигал сухую ветку, освещая бурлящую воду, пробовал, посолена ли уха, не разварилась ли рыба. Наконец объявил, что готово, снял ведро, а сам занялся печением картошки — раскапывал ее в золе, поворачивал с боку на бок, снова поглубже в жар задвигал.
Ужин получился славный, вот только ложки оказались не у всех. Хлебали по очереди и нахваливали — известно? пет вкуснее ухи, на костре сваренной, чуть пересоленной, задымленной... Настроение у всех было благостное.
Но все звуки природы вдруг подавил резкий стук двигателя. Все оглянулись в сторону, откуда донеслось тарахтение, и увидели свет одной фары.
—           Одноглазый какой-то, «Беларусь», что ли? — высказал предположение Гаврош.
—           Нет, это не трактор, не тот звук, — возразил Виктор.
—           Значит, мотоцикл, — заключил Гена, и его догадка оказалась верной: через несколько минут у костра притормозил, подняв облако пыли и дыма, Биолог из Святоелавки. Нс слезая с мотоцикла, просто чуть завалив его набок и широко расставив свои тонкие, обтянутые вытертыми джинсами ноги, Биолог приподнял шлем в знак общего приветствия:
—           Всем «бежпнцам» наше с кисточкой!
— Почему «божницам»? — со скрытым неудовольствием в голосе спросил Виктор.
—           Я имею в виду классику — «Бежин луг».
И Павел Федорович был раздосадован появлением Биолога, спросил бесцеремонно, почти грубо:
—           Зачем явился, лошадей наших обеспокоил...
—           Скажите пожалуйста: «наших»! Давно ли они твоими стали? Нет, в натуре, Пашк, ты всерьез это? Я Москву имею в виду?
—           Довольно об. этом, — еще больше осерчал Павел. — Что ты тут забыл, спрашиваю? Ты ведь отказался, когда тебя звали в ночное?
—           Я отказался, Паша, потому, что у меня была с собой только жесткая колбаса под названием «сервелат», достал по случаю. Она на семьдесят процентов состоит из конины, вот я и подумал: если я стану ее в ночном есть, то могу душевно травмировать ваших лошадок... Кстати, сколько их у вас здесь, не растеряете, уж больно вы беспечно сидите, в костер упулившись глазами?.. Ладно, сидите, а мне дальше — на рыбалку еду, надо к завтрашнему дню рыбешки запасти...
— А что, завтра — рыбный день? — невольно поддался дурной тональности разговора Федин отец.
—           Верно секешь, завтра — четверг, во всех городах Союза рестораны и кафе готовят исключительно рыбу, а я ведь — не то что ты, я без эйфории живу и мечтаю из этой дыры вырваться не в Москву, так в Саратов, к тетке... Ну, бывайте! — Биолог поставил мотоцикл вертикально, повернул ключ в замке зажигания, цепче обхватил рукоятку карбюратора, нажал на педаль переключения передач — делал все не спеша и, кажется, с большим, чем требовалось, шумом, во всяком случае, мотор взревел просто оглушительно, и испуганные лошади с всхрапыванием, высоко вскидывая передние ноги, заскакали в сторону реки.
- Когда снова настоялась тишина, Гена отчужденно спросил:
—           И чего нашумел?
Никто ему не ответил: у каждого вопрос этот на кончике языка висел, и каждый глухое раздражение в себе сдерживал.
Все поднялись с земли и, обходя стороной убредших лошадей, стали подгонять их поближе к костру. Они припрыгали послушно и охотно — корму было везде вдоволь, а около людей чувствовали они себя, очевид- • но, и спокойнее и безопаснее.
—           На завод нового жеребца американского привезли, видели? — спросил Эдик, когда все снова уселись возле костра. — Говорят, за семьдесят пять тысяч руб-
лей купили, вороной, а зовут — Викториус Спид. Что это по-русски значит?
Федин отец учил в институте английский язык, однако точно перевести затруднился, предположил:
—           Либо Победная Скорость, либо Скоростной Победитель... Однако же семьдесят пять тысяч — это ведь как десять «Жигулей»? Возможно ли такое, отец?
—           По-о-одумаешь, десять «Жигулей»,.. Вон американцы н западные немцы давали нам за Анилина любые деньги, хоть МИЛЛИОН, а мы не уступили его, потому что такая лошадь — национальное достояние, гордость страны, а разве же можно продавать гордость и национальное достояние? Нет, непродажному коню и цены нет. А Викториус Спид что, хорош по себе? — спросил Федор Павлович, меняя направление разговора и подчеркивая формой вопроса то обстоятельство, что он, в отличие от сына, в лошадях не профан. Эдик сразу же понял это н порадовался, ответил играя словами:
—           По себе — очень хорош и в б о л ь ш о - о - о м порядке, а Николай Васильевич сказал, что он и препотентиый, что потомство даст хорошее.
—           Но ты же не ответил, какой он по себе — серый, рыжий? — спросил Федя.
Эдик понимающе переглянулся с Федором Павловичем — мол, мы-то с вами соображаем, что к чему! — терпеливо объяснил:
—           «По себе» — это вообще внешний вид, это главным образом — экстерьер. А масть — дело десятое, он вороной, да никакой от этого радости нет.
—           Ну уж нет, Шупдеев, не скажи! — вдруг горячо возразил Гаврош и даже поднялся с колен. — Что вороной — это очень даже важно. Я читал, что в жилах всех современных чистопородных лошадей, а значит, к наших, еланских, рысаков, течет хотя бы по одной капле крови арабского жеребца Черного Принца... Да я рассказывал Андрею и Генке в прошлый раз.
—           Расскажи, Гаврик, еще,— попросил Гена,— интересно, да пусть и другие послушают.
Гаврош охотно согласился и удобнее устроился с наветренной стороны костра. Прозвище его было образовано из фамилии Гаврилов.
И Андрей Гаврилов не обижался на Гавроша, казалось, ему даже нравилось это.
— Давай, Гаврик, пусть, кто не знает, послушает, а я вздремну минут пятьсот. — Эдик подсунул под себя телогрейку.
И Федор Павлович подгреб себе скошенной травы и откинулся навзничь, увидев перед собой звездную бездну. Историю Черного Принца он знал, но ему было любопытно послушать ее в изложении деревенского мальчишки.
Гаврилов, как видно, не раз и не два читал и пересказывал известную конникам увлекательную историю, говорил сейчас складно и со вкусом, очевидно, ему и самому было интересно вспоминать об удивительных приключениях лошади, жившей больше двухсот лет тому назад.
Надо заметить, что рассказывать эту историю было интересно не только Андрею Гаврилову, но и многим другим людям до него: в частности, писатель Эжен Сю сделал Черного Принца героем одного из своих романов, а Морис Дрюон вынес кличку лошади в название своей новеллы; Британская энциклопедия посвятила Черному Принцу целую страницу текста, чего не удостаивались даже многие великие люди; знаменитые художники Жео Стэбе, Роза -Бойер рисовали живописные портреты прославившегося на весь мир арабского жеребца вороной масти.
Каков он был, Черный Принц?
Вот как его описывает Морис Дрюон: «Он небольшой, но безупречных форм: тонкие, мускулистые, стройные ноги, широкая грудь, темные живые глаза с длинными черными ресницами, открытые ноздри, благородство в осанке, горделивая голова, развевающаяся грива... такого совершенства не найти среди людей».
История Черного Принца в кратком пересказе может показаться слишком красивой и неправдоподобной, но если таковой она кому-то и покажется, то виновата в этом единственно лишь жизнь, непревзойденная мастерица выстраивать самые замысловатые сюжеты. А было дело так.