Табуны в Междуречье, стр-13

...Тунисский бей — «владыка Ислама» — прислал в подарок «возлюбленному Людовику» — королю Франции — восемь арабских жеребцов. Он был убежден, что сделал истинно королевский подарок, однако Людо-
вик XV держался иного мнения: он любил громоздких, с широкими, как оттоманки, спинами лошадей, а малорослые изящные арабские скакуны вызывали у пего лишь насмешку. А если говорить точнее, то он просто и сам не знал, что ему нравится: подобно тому, как по прихоти маркизы де Помпадур он менял своих придворных и министров, точно так же обходился и с лошадьми своей конюшни — их побывало под его седлом или в упряжке королевской кареты больше двух тысяч, но ни одна не приглянулась ему. Судьба же арабских жеребцов была плачевной. Обер-тпталмейстер (главный конюх, мы бы сказали) королевского двора, видя, что Людовик XV лишь презрительно пожал плечами, нимало не заинтересовавшись теми совершенствами, каких «не найти среди людей», счел нужным поскорее отделаться от них. Сначала их подарили не известно каким и не известно за какие доблести незначительным служащим двора, а те, равняясь на короля и его главного конюха, спровадили лошадей еще дальше. Семь потомков легендарного жеребца, по кличке Крылья Ветра, сгинули в полной безвестности, судьбу одного удалось проследить. Этот один был Шам, позже возвеличенный именем Черного Принца.
То, что судьба Шама оказалась более счастливой, чем у его семи африканских собратьев, можно назвать случайностью, но это будет та случайность, которая вызвана необходимостью: жизненный путь Шама мог бы сложиться как-то иначе, но он необходимо привел бы к благополучному концу, ибо у Шама был человек — существо, преданное ему больше всего на свете. Этим человеком был араб Агба.
«Владыка Ислама», посылая Людовику драгоценных своих жеребцов, в придачу дал и конюхов •— по одному на каждую голову. Но если короля Франции не заинтересовали изящные скакуны, мог ли он снизойти до каких-то там арабов — их согнали со двора в первый же час пребывания. Известно, как арабы любили лошадей. Они не строили им конюшен — держали их в том же помещении, где жили сами, а клички им подбирали самые нежные: Салима — благословенная, Махмуда — прославленная, Ааруза — невеста. Агба не был исключением, потому-то, превратившись в бродягу и нищего, он побирался и скитался непременно сначала вблизи королевских конюшен, потом в квартале Гобелен, куда
попал в конце концов его Шам, превратившись в водовозную клячу. Да, «принц пустыни» оказался запряженным в водовозную бричку и владелец его, бывший крестьянин провинции Овернь, радовался своей новой лошади ничуть не больше, чем Людовик XV: его, как и короля, больше бы устроила громоздкая тяжеловозная лошадь, которая могла бы сразу не одну, а две бочки везти. Ну и обращался водовоз с лошадью соответственно, и очень быстро Шам превратился в заурядную клячу. Для всех в квартале Гобелен и прилегающих к нему улицах был он клячей, и только нищий араб смотрел на него неизменно влюбленными глазами. Он ни на миг не выпускал из поля зрения Шама и в один из дней, когда прославленная Парижская гобеленовая мануфактура устраивала выставку своей продукции, стал свидетелем нового зигзага в судьбе лошади.
Надо сказать, что Париж в начале восемнадцатого века слыл городом, на улицах которого было бешеное движение транспорта. В одно из происшествий угодил приехавший из Англии на мануфактурную выставку мистер Кук: па улице Крульбарб его сбила лошадь водовоза, но, к счастью, он отделался, как говорится, легким испугом, больше перетрусил возница, который суетливо соскочил с седел, помог встать пострадавшему и при этом причитал:
—           Проклятый одер! Навязали мне такую клячу, из- за которой, того и гляди, угодишь в тюрьму.
Слова торговца водой были справедливы: Кук с сочувствием посмотрел на запряженную в бричку лошадь— грязную, с выпирающими от худобы ребрами, с натертой до крови кожей на шее и на плечах.
То ли не желая выглядеть смешным в глазах уличных зевак, то ли в самом деле что-то рассмотрел мистер Кук в водовозной кляче, но он, поднявшись из пыли, стал заинтересованно рассматривать ее. Водовоз держался рядом и, не зная еще, какая удача ждет его, продолжал гнуть свою линию:
—           Чертова падаль, а еще, говорят, из Версальских конюшен.
—           Из Версальских конюшен? Там, я слышал, были арабские лошади,., — Мистер Кук заинтересовался не на шутку. — Какая кличка у жеребца?
—           Шамом его зовут, не по-христиански,
—           Это хорошо. — Кук обошел лошадь, вниматель-
но изучил спереди и сзади: известное дело, голова и хвост — это те две стати, на которые надо при оценка лошади обратить первое и главное внимание. Может быть, Шам поднял свой хвост султаном, может быть, что-то в изгибе шеи и постановке головы было характерное и яркое, но Кук повторил: — Это хорошо! — И вдруг совсем нечто несообразное брякнул: — Не согласились ли бы вы продать ее мне?
Предложение было столь неожиданно приятно, что водовоз не смог разыграть колебания, чтобы не продешевить, а сразу же ответил:
—           С превеликой радостью, милорд!
Последнее словцо водовоз прицепил не без задней мысли и не промахнулся: Кук раздулся от удовольствия и победительно посмотрел на только что потешавшихся над ним зевак, предоставляя им право самим разобраться, милордом какой из пяти степеней он является — герцогом, маркизом, виконтом, графом или бароном. А владельцу клячи сказал:
—           Назначай цену.
Водовоз потел и краснел, но возможность продать -лошадь втридорога была так соблазнительна, что он решился:
—           Семьдесят пять франков!..
Кук без раздумий согласился и велел привести Шама в гостиничную конюшню. Водовоз поторопился сделать это, а потом долго удивлялся тому, какие наивные и глупые это люди — англичане.
На следующий день, осмотревшись да одумавшись, Кук пришел в некоторое смущение, но отступать было некуда — надо было до конца играть роль «милорда», тонко разбирающегося в лошадях. Так Шам пересек на галере Ла-Манш. И вместе с ним тайком от Кука перебрался в Англию нищий араб Агба, который все эти шесть лет был неотлучно при Шаме.
В Лондоне, опасаясь насмешек друзей-лощадников, Кук поспешил продать Шама владельцу таверны Роже Вильямсу за ничтожную сумму — двадцать гиней. Вильямс кроме таверны имел еще конюшню скаковых лошадей, но ставить туда Шама, конечно же, не стал, а отправил в деревню, как и должно было поступить с бывшей водовозной клячей.
—           Дрянь, а не лошадь! — заключил Вильямс, оказавшись, таким образом, ничуть не оригинальнее пре-
жних владельцев Шама — короля Франции, парижского водовоза и мистера Кука. И начал подумывать, как бы сбыть с рук эту «дрянь». Скоро подвалила удача: двадцать пять гиней без колебаний отдал ему за Шама лорд Годольфин, бывший казначей Британского Королевского двора, бывший депутат от Оксфорда, член палаты лордов. А кроме того, был Годольфин еще шахматистом и владельцем большого конного завода в Кембридже. Конечно, двадцать пять гиней для него были ничтожной суммой, он платил за лошадей и по сто, и по тысяче, но не за дешевизной он гнался, нет: он разглядел в Шаме те знаменитые стати арабского скакуна — длинные, короткие, широкие, чистые, которых должно быть непременно по три. Длинные стати — уши, шея, передние конечности; короткие — корень хвоста, спина, задние конечности; широкие — лоб, грудь, круп; чистые стати — кожа, глаза, копыта.
И вот Шам, которого за вороную масть стали называть еще и Негром, попал в Кембридж, получил просторный и чистый денник, а араба Агбу лорд взял к се- бле конюхом, который стал денно и нощно лелеять своего любимца, как некогда в Тунисе.
—           Красивая сказочка со счастливым концом, — прокомментировал Федин отец, а Гаврош только этих слов и ждал:
—           Как бы не так, это еще не конец! — Чувствуя себя в центре внимания, он не торопился продолжать рассказ. Подбросил в костер сухого хвороста, подул на малиновые угли.
Когда огонь, вскинув вверх яркое пламя, вспыхнул ярче, на земле резче обозначились тени, они словно бы подпрыгнули и сталц, короче. Андрей повесил ведро с остывшей ухой, огонь опять чуть залег, тени снова удлинились и растворились в темной траве. Одна из стреноженных лошадей, близко подошедшая к костру, обеспокоилась игрой огня. Подняла голову, звякнув кольцами недоуздка, близоруко посмотрела на Андрея, непрожеванная метелочка овсюга торчала у нее изо рта, чуть раскачиваясь. Лошадь недолго стояла неподвижно — то лп поняв, в чем дело, то ли, напротив, отказываясь понимать, она снова ткнулась мордой в заросли подножной травы.
В потемках угадывались другие лошади.
—           Лошади у нас умные, знают, что надо поближе- к костру держаться, — заключил Андрей Гаврилов и продолжил рассказ такими словами: — Про Черного- Принца — это не быль какая-нибудь, а чистая правда.
Да, Андрей верно сказал: «Это еще не конец». А мог бы и добавить: «Не только не конец, но лишь начало удивительной истории арабского скакуна, ставшего прародителем всех современных чистокровных и чистопородных лошадей».
...Трудно сказать, насколько правильно оценивал Шама лорд Годольфин, но вот многочисленным кобы- лам конезавода заморский красавец понравился буквально с первого взгляда. Многие влюбились в него, но он ответил взаимностью одной лишь Роксане, молодой золотисто-рыжей красавице. Но вот какая драма: хозяин прочил Роксану в невесты повелителю конюшни, огромному, могучему жеребцу Хобгоблину... И Хобгоблин знал это и не думал уступать своих прав какому-то низкорослому пришельцу. Но он недооценил соперника, вызвав его на поединок: на глазах изумленных и перетрусивших конюхов обезумевший от ярости Шам сьал наносить Хобгоблину столь молниеносные и сильные удары копытами, что великан недолго смог вести бой на равных и рухнул замертво. Словно понимая, какая кара ждет его за это убийство, Шам разбил конюшенные ворота, выскочил через них и позвал с собой Роксану. Нетрудно представить себе, как потрясена была геройским поступком своего возлюбленного красавица Роксана, она очертя голову бросилась в неизвестность, не раздумывая, последовала за Шамом в ближний лес.
Каи и следовало ожидать, лорд Годольфин пришел в великий гнев. Еще бы: погиб лучший жеребец конезавода, а самая дорогая и многообещающая кобыла где- то с безродным и беспаспортным африканцем. Не известно, как бы поступил лорд, но его склонила к милосердию графиня Мальборо, которой история эта показалась в высшей степени романтичной. Лорд был человеком чести, сумел подавить в себе гнев, сказав:
—           Ладно... Посмотрим, что за приплод будет.
Через одиннадцать месяцев у Роксаны родился жеребенок, которого назвали Латом. Это был удивительный конь: явившись двухлеткой на ипподром, он стал победителем всех призов сезона. И среди третьяков, и в старшем возрасте он скакал так, что все отставали от него на двадцать и более корпусов! Это был неслыханный и невиданный триумф!
А Шама уж не называли Негром, его величали теперь Черным Принцем и ждали, какой у них с Роксаной родится второй ребенок. Это был Кэд, прекрасный жеребенок, но он остался сиротой и вскармливался коровьим молоком: Роксана умерла через десять дней. Сам Кэд не снискал больших лавров на скаковом кругу, зато его сын, значит, внук Черного Принца, скакун Мэт- чем, выиграл одиннадцать скачек, а его потомков все стали относить к новой породе, названной англичанами «выведенной в совершенстве» и известной сейчас во всем мире под названием «чистокровная английская верховая», хотя конники и оспаривают правомерность этого названия.
Хотя до восхода солнца было еще далеко, небо на- востоке стало белесым, и на его фоне отчетливее видны стали силуэты лошадей. Федя нашел своего Иг- реня, который повернул голову навстречу ему, шумно потянул ноздрями воздух и неузнавающе посмотрел в упор: дескать, кто ты такой и что тебе от меня надо? Федя молча. остановился в нескольких шагах от него, и Игрень, не дождавшись ответа, фыркнул и отвернулся, стал состригать зубами верхушки трав, утратив всякий интерес к Феде и вообще ко всему окружению.
А у костра было тихо, сон сморил всех.
Поднялся Федор -Павлович, огляделся. Заприметив внука, подошел к нему:
—           Что не спишь, Федя?
—           Да так.. А скажи, дед, это правда, что Гаврош рассказал, или это вообще — фантазика? — вопросом отвечал Федя, смешав в одно слово два: фантазию и фантастику. Дед не стал поправлять его, ответил вяло:
—           Правда, в общем-то и целом... Правда и быль — это одно и то же.
—           И то правда, что в еланских рысаках течет хотя бы по капле крови Черного Принца?
Этот вопрос был уже посерьезнее, Федор Павлович,
пр ежде чем на него ответить, потянулся с хрустом в суставах, помотал головой:
—           Бр-р!.. — Приобнял Федю, поднял его одной ру- кой легко, без усилий, так же осторожно на землю вернул. — Давай пробежимся до леска, а на обратном пути я и отвечу тебе. Раз, два, старт!