Табуны в Междуречье, стр-14

Помчались взапуски по старой, заросшей мягкой травой дороге. Не долго бежали вроде бы, не запыхались даже, а оглянулись — огонек костра еле-еле брезжил где-то очень далеко, словно бы на самом горизонте.
Федор Павлович снова приобнял внука, и они пошли, не торопясь, в ногу: Федя — чуть удлиняя свой обычный шаг, а дед — чуть укорачивая.
—           Ну-у, — напомнил Федя, — рассказывай, как обещал.
—           Погоди, какой-то шум в ивняке подозрительный, словно бы крупный зверь продирается.
—           Какие тут звери, Аленькин сказал, что, кроме зайцев и лис, нет никого.
—           Значит, помстилось мне?
—           Помстилось.
—           Ну да, значит, помстилось... Однако... Может, лось или кабан? Аленькин говорил ведь, что забегают сюда летом из Балашовских лесов, из Воронежского заказника... Впрочем, не слышно больше, тихо.
Они снова пошли рядышком и в ногу. Федор Павлович вспомнил, что ему в 1967 году посчастливилось участвовать в военном параде на Красной площади в честь пятидесятилетия Советской власти. Необычный то был парад, и не одна ракетная техника придавала параду необычность, а уже ушедшая в историю войн кавалерия: мимо Мавзолея Ленина, мимо средневековых стен Кремля мчались четверки светло-серых коней, запряженных в конармейские пулеметные тачанки. И лилась над древней площадью мелодия марша.
Сейчас Федор Павлович вспомнил слова того марша, негромко напел в такт шагам:
Мы — красная кавалерия,
И про нас Былинники речистые Ведут рассказ...
—           Помнишь, я вспоминал о военном параде?
—           Это когда вместе с межконтинентальными ракетами тачанки шли?
—           Но ты, наверное, не обратил внимания па то, что
все четверки были светло-серыми?
—           Нет, а что?
—           Мог бы задаться вопросом: почему именно — серые, а не вороные, гнедые, рыжие?
—           Красивее всего...
—           Да. Но не только. Русский рысак ведет свою ро
дословную тоже от арабской лошади, однако не от Черного Принца, а от жеребца такой светло-серой, белой, можно сказать, масти, что его н иазвали-то Сметанкой. Назвал его так граф Алексей Орлов-Чесменский. Это была очень интересная и незаурядная личность, когда я узнаю — читаю или слышу — что-то новенькое о таких людях, то вспоминаю слова Суворова, которые он сказал дарю Павлу:              «Горжусь, что я русский!»
Орлов-Чесмеиский многое сделал для своей родины, великий человек. — При этих словах Феде подумалось впервые, что дед его, очевидно, не одного только Суворова любит. Федор Павлович между тем продолжал:
—           Нет, он, конечно, был граф п крепостник, весьма противоречивая натура; одни ученый, академик Тарле, писал, что в этом «необыкновенном человеке» жили неукротимые, бурные силы, что для него не существовали никакие ни моральные, ни физические, ни политические препятствия, «и он даже не мог взять в толк, почему они существуют для других». Был Орлов кавалерийским генералом, а прославился как флотоводец. Действовал он по-суворовски: «Оттеснен враг—неудача, отрезай, окружен, рассеян — удача». Шла тяжелая русско-турецкая воина, тяжелая потому, что турецкий флот господствовал в Средиземном море, а у нас его вовсе почти не было. И вот Алексей Орлов решил перевести русский флот из Петербурга в турецкие воды, обогнув всю Европу с запада. Предприятие было столь дерзкое и неожиданное, что в успех его никто не верил, а вся Европа умирала со смеху и предрекала с злорадством бесславную гибель русским эскадрам. Но хорошо смеется тот, кто смеется последним. Алексей Орлов по-суворовски преследовал «неприятеля денно и нощно» и в ночном бою разгромил и сжег весь турецкий флот. Египетские и тунисские корабли поспешили на помощь туркам и — как кур в ощип: русские без боя брали их на абордаж. Европе сразу стало не до смеху, с изумлением и страхом взирала она на события в Средиземноморье, а про
саму Турцию уж и говорить не приходится: она была объята ужасом, запросила мира, пав на колени. Мир был заключен, и турецкий султан на радостях стал одаривать Алексея Орлова лошадьми, которых у него в конюшнях было около трех тысяч и которых он собрал из различных подвластных или дружеских ему стран: Аравии, Малой Азии, Персии, Туркмении. Султан знал, что Орлов не просто конский охотник, каким был,например, лорд Годольфин, но и крупный специалист-зоотехник, не просто много знающий, но имеющий свои собственные, ни от кого не зависимые мысли и взгляды. Такому человеку нельзя было пустить пыль в глаза, и султан дарил ему жеребцов «отборных из отборных». Й что характерно, Орлов не удовлетворялся одними лишь подарками, но, не жалея денег, покупал самых лучших лошадей в Египте и Аравии. Невероятнейшую по тем временам сумму — шестьдесят тысяч рублей золотом — заплатил он без колебания за белоснежного жеребца, которого нарек Сметанкой.
Я уже сказал, что был Орлов большим конским охотником и знатоком. Но был он еще и страстным патриотом Отчизны. Как должен ты знать из школьных учебников, Россия в начале восемнадцатого века не в первый и не в последний раз в своей истории принуждена была отстаивать независимость своего государственного существования от иноземных захватчиков, зарившихся на нее и с востока и с запада. Больше двадцати лет вела Россия войну с могущественным соседом — Швецией. Перед лицом нависшей тогда над Россией смертельной опасности мы не могли остановиться ни перед какими жертвами и вынуждены были снимать с кремлевских звонниц колокола церквей, переливать их на пушки, а племенной состав дворцовых конских заводов (а в них, по словам Петра Первого, было до пятидесяти тысяч лошадей) был отдан, не пощажен, на пополнение — на ремонт конского состава кавалерии и артиллерии. Жертвы были не напрасны. В Полтавской битве Карл XII был разгромлен наголову.
—           Это потому, значит, папа, когда он сам или кто-
то проигрывает в шахматы, говорит: «Погорел, как
швед под Полтавой»?
—           Вероятно... Воинственные шведы с той поры перестали воевать, отучили мы их: ни в первой мировой,
ни во второй Швеция не участвовала, и сейчас держится политики нейтралитета. Да, но и России тяжело далась та война.
Петр Первый, конечно, принял самые энергичные меры по возрождению коневодства, но урон был уж слишком велик. Вот почему Орлов, получивший в награду за блистательную победу титул Чесменский, не жалел денег на покупку классных лошадей.
Он вывел из Турции в Россию тридцать жеребцов и большое количество кобыл. Из них восемнадцать жеребцов он подарил Екатерине Второй для придворных конских заводов, да только зря: русская царица разбиралась в лошадях не лучше французского короля, все жеребцы до единого сгинули — не только породы, но даже и кличек, их не сохранилось.
Но двенадцать жеребцов и девять кобыл Орлов взял себе, и у них судьба была совсем иной: все они стали родоначальниками орловской и русской пород рысаков, а главный из них — серебристо-белый Сметанка. Коней, равных Сметанке по качеству, как признавали сами англичане, никогда п никем не вывозилось из восточных стран в Европу, как ни гордились англичане своим Черным Принцем, все же вынуждены были поставить высшие баллы нашему Сметанке. Но никто не понимал ценности этого жеребца лучше, чем сам Орлов: все лошади были доставлены в Россию морем, и только одного Сметанку ввиду его особой, совершенно исключительной ценности граф не решился доверить морю и велел вести сухопутным путем под военной охраной. Два года с превеликими осторожностями вели его из Аравин через Турцию, Венгрию и Польшу в Москву.
Орлов основал на целинных черноземных землях возле Воронежа (совсем недалеко отсюда) свой конный завод и создал новую породу рысака, которая была названа его именем — орловской. Он использовал в селекционной работе лошадей многих разных пород: арабских, персидских, туркменских, турецких, испанских,датских, английских верховых и упряжных, неаполитанских, макленбургских, голландских, местных с Дона, Кавказа, Урала, Польши, даже и неизвестного происхождения. Но главная задача была одна: закрепить во всех вновь нарождающихся жеребятах лучшие качества серебристо-белого Сметанки (у него было очень длинное туловище — девятнадцать пар ребер, он имел исключитель-
но хорошие движения на рыси и другие еще достоинст- ва). И Орлову удалось это сделать: лучшие качества закрепились во внуке Сметанки — сером жеребце Бар се Первом. А внуком Барса был знаменитым толстовский Холстомер — Мужик Первый, правнук которого, Бычок, был назван «лошадью века» — резвейшим ры саком девятнадцатого столетия.
—           А Холстомер — это который «пегой, ровно сорока»?
—           Да, только за то, что пегий, а не серый уродился, и забраковал его барин-самодур. Кстати, как там твои сорочата? Думаешь, выживут?
—           Не знаю. Сами пока не едят и не пьют, надо насильно в рот запихивать... Когда мы домой-то поедем, развиднелось уже совсем? — Федя заторопился, заволновался, вспомнив об оставленных на попечение матери и бабушки птенцах, их судьба его сейчас интересовала больше, нежели судьба Черного Принца, Сметанки, Барса, Холстомера. — Айда скорее, все уж вон проснулись.
И в самом деле: задремавшие было перед рассветом лошади и собаки, сами пастухи сейчас поднялись на ноги, утренний холодок вывел всех из забытья.
Федин отец, поеживаясь, пряча сжатые в кулаки пальцы в широких рукавах ватной телогрейки, встретил недоуменным вопросом:
—           Разве же вы не домой уехали?
Федор Павлович не уловил интонации, ответил весело суворовским нравоучением:
—           «Старшему от генералитета надлежит бдеть, когда все спят! В роскошное обленение не впадать!»
—           «Ахти, батюшка!» Игреня нет, мы и решили, что вы на нем уехали домой.
—           Как нет, мы видели его под утро!
Подключился Эдик:
—           Могли перепутать — издали да в потемках, что игреневый, что соловый, что буланый, что мышастый, что серый...
—           Это-то да, — грустно согласился Федор Павлович, по тут же осенило его: — Мы с Федей треск в ивняке слышали, подумали еще, что зверь какой-нибудь — лось или кабан.
—           А-а, ну тогда все ясно, — успокоил Эдик. — Может, путлище с ног спало, может, пить сильно захотел, хотя роса ведь... Ну, в общем, найдем, никуда не денет
ся. Давайте собираться! — Моложе всех был похожий на маленького мужичка Эдик, но считал себя вправе верховодить, и все молчаливо и согласно признавали это право.
В перелесках начали пробуждаться птицы — не все враз, по очереди: первым дятел выдал барабанную дробь, потом зазвенели, усевшись на верхушки кустов, овсянки, но их отрывистые песенки стали перебиваться столь же звонкими, но более продолжительными трелями горихвосток. Кукушка решительно и долго отмеряла кому-то жизненный срок, печально, будто оплакивая утрату, ворковала горлица.
—           Найдется Игрень, найдется! — уверенно, пожалуй, даже излишне уверенно говорил Андрей Гаврилов, сам себя, похоже, утешал, но Эдик, и вправду не сомневался:
—           Куда же он денется, живо отыщем! — Он залез под брюхо Рыжухи, снял с ног ее путлище, взнуздал, попросил стоявшего рядом Фединого отца: — Подбросьте, пожалуйста!
Павел Федорович помог Эдику забраться на лошадь, тот развернул Рыжуху и помчался к леску. Взошедшее солнце брызнуло утренним светом, и лошадь под Эдиком стала сразу неправдоподобно розовой. Федору Павловичу подумалось, что не всуе, значит, написал поэт свои милые, с грустинкой строчки, увидев себя мчащим- мя сквозь гулкую рань детства на таком вот, на розовом, коне. Скоро Эдик скрылся за леском, проводив его взглядами, все начали торопливые сборы домой: поднимали разбросанные вокруг костра кружки, чашки, ложки, одежду, сбрую.
—           Ну, а вот розовая, вернее, рыжая масть, тоже, скажешь, от Черного Принца? — продолжая, видно, начатый в отсутствие Феди и его деда спор, спросил ершисто, вызывающе Виктор Иванов.
—           А ты думаешь^ от Сметанки? — насмешливо ответил Гаврилов. — Еланские лошади резвее орловских потому, что в них есть кровь английских верховых через американского рысака.
—           Пошел ты со своими английскими! — кажется, даже и обиделся Виктор. — Наши лошади рысистые, все стати у них от Сметанки, и масть чаще всего серая. А
Любой серый рысак сто очков даст любому вороному, хоть бы и самому Черному Принцу!
—           Нет, неправда, на спор могу идти!