Табуны в Междуречье, стр-16

Федя ответственно отнесся к обязанностям «мирового судьи».
Хоть и немного живет в Елани людей, зато нет ни одного человека, который бы не любил и не знал лошадей. И уж кто лучше их может знать всякие тонкости, вроде влияния масти на резвость рысаков? Расспросить бы всех, и это коллективное мнение и разрешило бы спор Гавроша и Викторнуса, так подумал Федя, хотя не представлял себе, как взяться за это предприятие.
Началом был разговор с бабой Полей. Это получилось совершенно случайно. Баба Поля несла от колодца к себе на огород два ведра воды, которые были ей явно тяжелы, она останавливалась через каждые десять шагов, отдыхала. Федя вызвался помочь.
—           Пелагея Антоновна, давайте я донесу.
Конечно, она была рада «тимуровскому» поступку
благовоспитанного московского мальчика, однако брать оба ведра не позволила. А Федя хотел непременно оба нести, началось препирательство и даже нечто вроде борьбы. Кончилось тем, что одно ведро опрокинулось, и вопрос решился сам собой; Федя пошел к колодцу, а Пелагея Антоновна унесла полное ведро на огород. Когда туда пришел Федя, она уж поливала кусты помидоров, освободила свое ведро, и Федя еще раз сгонял к колодцу. И еще, и еще — словом, не шутя помог, после чего посчитал себя вправе задать вопрос:
—           Пелагея Антоновна, а вы всю жизнь здесь работаете?
—           Больше чем полвека: раньше конюхом была, а на пенсию вышла, управляющий пригласил '(людей-то не хватает) в ночные сторожа, опять же на конюшню.
—           Сколько же вы лошадей за свою жизнь повидали?
—           Э-э, рази сосчитаешь... Сейчас у нас три с половиной сотни голов, каждую весну родится еще несколько десятков жеребчиков и кобылок, а в прежние-то годы, особенно до войны, куда как больше было. А до революции у барина Лежнева табуны огромадные содержались, тогда ведь все на лошадях делали, а машина была всего одна — легковушка, из Парижу выписанная, на ней Лежнев в Саратов и Москву катал.
—           А вы не помните, какие лошади были у него — резвее, чем сейчас, бегали?
Вопрос этот был для бабы Поли слишком специаль- ным, она ответить не сумела:
—           Рази же я знаю, милок, это ты у начкона Николая Васильевича спроси, он хоть в три раза моложе меня, да знает во много раз больше.
—           Ну, а какого цвета табуны были? В основном белые или черные?
Тут баба Поля построжала лицом, сказала назидательно:
—           У лошадей не цвет, а масть. Были лошади разномастные.
—           Серых много?
—           Серых? Почитай, каждая вторая, много, больше, чем сейчас.
—           Значит, коннозаводчик Лежнев их очень ценил?
—           Не могу тебе того сказать, не буду врать. Самого-то Лежнева не помню, ведь девчонкой меньше тебя была. Помню только, что табуны топочут — в конюшни с лугов бегут, мы спрячемся за огородными плетнями и смотрим. Еще помню, как пойдем на речку купаться, мать наказывает: «Глядите там, как бы вас барская собака не покусала». Вот собаку ту помню, боялись мы ее — большая, лохматая, тоже серая, а звать Гайкой.
Федя под конец рассказа маленько скис: понял, что особенно ценных сведений у бабы Поли не выудишь, но и тем уж был доволен, что узнал: в основе еланского стада рысаков каждая вторая лошадь была серой.
Чтобы не забыть, он решил этот вывод записать, для чего завел специальную тетрадь. На обложке вывел: «Научный дневник Федора Малкова». Подумав, слово «научный» вымарал — так будет скромнее.
Прежде чем в дневнике появилась вторая запись, Федя изрядно потомился бездельем; никаких «научных» сведений, хотя бы таких, какие баба Поля сообщила, заполучить он ни от кого не мог, потому что боялся приставать с вопросами к занятым нелегким и от- верственным трудом людям. .
Но через два дня, после того, как Федор Павлович провел с ним второй урок верховой езды, на этот раз па старом меренке Серко, Федя решил: «Раз ничего путного нет, надо хоть о том, что Серко — серой масти, на-

писать. Да и все то, что рассказывал дед о Сметанке и Барсе, о параде, где в тачанки были запряжены все сплошь серые четверки».
Сказано — сделано, а как поставил точку, то осенился счастливой мыслью: «Дед же наверняка и еще немало чего знает, он же на Раменском ипподроме работал, хоть не с лошадьми, но рядом с ними, и вообще...». Что «вообще», Федя не стал уточнять, но во время третьего урока, когда учился он посылать лошадь с шага на рысь и затем в галоп, спросил, будто невзначай:
— Дед, а почему именно серые лошади тачанки везли па параде?
Федор Павлович ответил, что не только тачанки и знаменитые русские тройки составляются, как правило, из лошадей серой масти. А дома дед раскрыл книгу «Ветер в гриве», которую все в семье любили, залистали уж сильно, и Федя ее сто раз рассматривал, но не обращал внимания как раз на те фотографии и подтекстовки к ним, которые интересовали его сейчас. По подсказке деда Федя сделал несколько выписок в свои
дневник.           
Одна из них о птице-тройке:  «Тройка — исконно
русский способ езды. В других странах такой езды не знают. Там в упряжке лошади под дугой никогда не бежали. Зато и какое восхищение за границей вызывают наши птицы-тройки! В 1910 году на Всемирной выставке в Лондоне были показаны две русские тройки: серая и вороная (указания масти Федя подчеркнул жир нон чертой). Коренником серой был знаменитый орловский рысак, 13-летний Ратник-Турецкий, победитель многих призов; коренником вороной также был орловец Муцин, Несмотря на пристрастие англичан к своим лошадям, симпатии хозяев были на стороне гостей.^ Серая тройка получила первый приз, вторая — второй (эти слова Федя подчеркнул двумя чертами). Их приходилось показывать ежедневно, хотя по программе им надлежало выехать только один раз».
И еще дед вспомнил, листая книгу, что во время гражданской войны в одном из боев с врангелевцами к числе трофеев Первой Конной армии оказался атласносерый жеребец, по кличке Цилиндр, который был так хорош по себе, что про него говорили: «Это не копь, а бесценный бриллиант». Барон Врангель собирался кэ
во всяком случае, Федя с первого же раза обрел уверенность, что можно, со временем конечно, научиться так же, как Эдик, носиться «чертом»,
А вот рысь при кажущейся простоте (чего особенного — тот же шаг, только попроворнее!) на деле оказалась способом; езды не просто сложным, но и коварным, небезопасным. И что интересно: седло, которое так облегчает езду галопом, тут даже, кажется, мешает — хочешь пятками за бока лошади уцепиться, а стремена не дают. Это так Феде казалось, а дед ругался:
—           Сколько раз тебе говорить, что ступня должна быть параллельна земле, а носок развернут!
Аленькин утешал:
—           Ничего, навостришься. У нас любая баба умеет. Даже и девчонки вон, от горшка два вершка, а уж рысят.
Слова насчет того, что в Елани всякий умеет верхом ездить, что дети тут в седле сидеть приучаются чуть ли не раньше, чем ходить на собственных ногах, Федя не раз слышал, только не очень верил в это. Представился случай выяснить самолично.
На площадке для выводки часто собирались на игры еланские малыши — девочки на скамейках у стены конюшни, мальчики сами по себе у ограды. Федя вышел к ним походкой независимой, несколько даже высокомерной — он был много старше этих карапузов. Подошел к девочкам. Приблизился к ним степенно, не вникая в суть их игры, спросил грубовато:
—           Девчонки, вы лошадей любите?
А те словно только и ждали его, повернулись все, как по команде, самая бойкая, Галя Новоселова, ответила:
—           Еще бы нет, а кто их не любит!
—           А верхом ездить умеете?
—           Умеем, — уверенно ответила девочка, а похожая на нее, видно сестренка, Оля, тоже осмелев, добавила:
—           И рулить даже умеем.
1— Не рулить, а править, — уточнила Галя.
—           А какие лошади быстрее бегают — белые или черные?
.Галя не умела ответить, за нее сделала это взрослая, примерно Фединого возраста, девочка, которая си-
дела чуть в сторонке за врытым в землю столиком и присутствия которой он сначала не заметил:
—           Надо вам, мальчик, знать, что лошади не бывают ни белыми, ни черными, но — серыми и вороными.
Федя смутился — не оттого, что его поправили (это ерунда, он нарочно сказал про «белых» и «черных», потому что с малышами дело имел), а оттого, что давно уж, сразу, как в Елань приехал, заприметил эту девочку, выделил ее среди других. На это обратил внимание лесник Аленькин, посмеялся как-то:
—           Ты, я вижу, глаз на Ленку положил? Правильно, красивая. Глаза зеленые и волосы белые с рыжиной, как у Аллы Пугачевой по цветному телевизору. И поет тоже хорошо, особенно песню «Пусть всегда будет папа...», нет, вру, вернее, — шутю: не папа, а солнце и мама, — Аленькин любил позубоскалить. Но может быть, как раз из-за того зубоскальства Федя и смущался больше, чем надо, при встрече с Леной Ульяновой, робел заговорить с ней, но все ждал и верил, что случай такой представится. Вот он и представился.
Желая побороть свое смущение, Федя нарочито раскованно, с отчаянной бесшабашностью, словно первый раз за лето в холодную воду нырял, воскликнул:
—           А-а, это вы, Лена? Ведь так вас зовут, я угадал?
—           Какой вы, однако, угадчик! — поддержала игривый тон Лена, но Галя Новосельцева, которой все сразу стало ясно, сердито отвернулась и буркнула:
—           Да, удивительно — сразу угадал.
Федя услышал это, повернулся к Гале:
—           Кет, ты давай не отвиливай от ответа.— И, обращаясь взглядом то к Гале, то к Лене, объяснил: — Понимаете, Гаврош и Викториус поспорили, а я разнимал...
—           Знаем, наслышаны, — перебила Лена. — Я ду^ маю, Викториус Спид, то есть Витька Иванов, выспорит, потому что вороных резвачей у нас нет, а серых навалом.
—           Точно, навалом! — поддержала Галя. — Вон Аравия, — она показала на обнесенную оградой могилу лошади. — И мама ее, Азбучная Истина, серой была, и дети — Арбитраж, Афинаж и другие.
И похожая на Галю маленькая Оля высказалась:
—           А я Белую Березу знаю, она только называется белой, а так серая.
—           Точно, и Белый Парус...
'— Кунжут...
—           А Тальник, наш знаменитый Тальник!.. Он тоже серый. Вы, Федя, слышали об этом фе-но-ме-наль-ном рысаке? Нет? Пойдемте, я вам его сына покажу, Аметиста. — Лена, не дожидаясь ответа, встала из-за столика и пошла, не оглядываясь, уверенная, что Федя последует за ней, к главной конюшне, в которой содержались самые ценные лошади завода. Федя знал, что это святая святых, и