Табуны в Междуречье, стр-19

—           А верно, что в колосе сейчас зерен столько, сколько и в лупу мы видели, — девятнадцать?
—           Пойдем посмотрим. — Степанов вылез из автобуса первым, за ним вышли все, кроме шофера.
Биолог встал с края поля, объявил:
—           Отличный ячмень.
—           Чтобы определить качество поля, — возразил Степанов,— надо углубиться в него метров на пятьдесят, потому что с краю растения всегда сильнее, затем идет непременно полоса угнетенных посевов, а истинная картина ближе к центру поля.
Ячмень был почти до пояса. В каждом колосе, верно, по 18—19 зернышек.
Федор Павлович со Степановым начали считать, сколько растений ячменя на квадратном метре: на погонном растет 58 стеблей, рядков на нем — 6, стало быть, на квадратном метре — около 350 растений. В каждом колосе 18—19 зерен, сколько же будет на гектаре? Сначала пытались в уме перемножить большие цифры, потом карандаш достали, Федор Павлович перемножил, объявил:
—           Будет двести тридцать тысяч.
—- Правильно, — согласился Степанов, — так и у меня выходило. Значит, урожай можно ждать центнеров по двадцать с гаком.
—           Ячмень ведь культура зернофуражная, — показывал свои знания Биолог.
—           Да, — согласился Степанов, — потому что богато мы живем. А вот сам Петр Первый очень любил ячменную кашу, признавал ее самой вкусной и с п о р о й, то есть питательной.
Биолог внимательно осматривался, вглядывался в густые рядки посевов и нашел-таки, к чему придраться:
—           А что это у вас, товарищ главный агроном, ячмень так овсом засорен?
— К сожалению, товарищ биолог, это не овес, а овсюг, сорняк... Отличить его от овса можно вот как. Смотри, Федя: обламываем зернышко, в основании видим что? Подковку. А у овса бывает точка.
Наблюдение заинтересовало всех, все — и Федор Павлович, и сын его, и внук, и Эдик, и даже Чернышов — обламывали зернышко и удивленно подтверждали:
—           Да, подковкой...
А Биолог никак не мог угомониться, на головню переключился:
—           А ведь этот грибок может сильно навредить урожаю.
—           Нет, не сильно, — возразил Степанов, — но вот нам всем он уж наверняка навредил: он рассыпается от соприкосновения в пыль — это сухие споры грибка, въедаются в материал так, что отмыть трудно.
Биолог осмотрел свои шикарные финские штаны и погнулся от горя, разглядев многочисленные и черные, как сажа, пятна, которые действительно словно въелись в материю и не отчищались, как Биолог ни старался.
Федя нечаянно засмеялся, сам понимая бестактность этого. Биолог не то чтобы обиделся, но буркнул:
— Какой ты, однако же, злой мальчик. Не жилец мой банан.
—           В химчистку надо отвезти, — посоветовал Степанов.
—           Да? Поможет? — обнадежился Биолог.
—           И следов не останется.
Биолог успокоился, но, когда сели в автобус, он время от времени огорченно рассматривал пятна и пытался их стереть — очень, видно, дорожил он своими б а- нанами.

Село Красное на реке Красавке стоит. У помещика ) Лежнева губа была не дура: именно здесь было его главное имение, а в Елани — владение сына. Огромный естественный, но окультуренный лесопарк. В нем ал-  |
леи — Липовая, Березовая, Жасминная. А еще — Лю-           |
бимая, на ней как раз коннозаводчик высадил акацию          |1
так, что получилась дата: «1903 г.» Размеры цифр —               1
м.етр в ширину и десять в высоту, акации за восемьде-         |
сят лет сильно разрослись, но все равно, даже если                |
не сверху, а просто с дорожки смотреть, легко прочи-           .
тать. Неизвестно, правда, какое событие увековечил            
Лежнев таким образом, скоре всего факт основания Еланского завода, поскольку в Красном конюшни были построены еще в шестидесятых годах прошлого века.
А может быть, в 1903 году он построил свой деревянный     ;
жилой дом — примерно такой же по архитектуре, что          '
и в Елани, только побольше (сейчас здесь детский сад).       ]
Рядом довольно-таки замысловатый флигель — в нем, по словам Степанова, жил управляющий помещика.
Александр Матвеевич Степанов несколько лет назад,  до того, как был назначен главным агрономом и заместителем директора конезавода, работал в Красном, за- I стал еще в живых людей, помнивших Лежнева: Кузнецовых, Чудновйх, Зенкиных. Особенно много рассказы- | вал о делах давно минувших дней Павел Федорович Зенкин, личный егерь помещика, большой мастер в а. бить волков. Вспоминал, что после каждой удачной охоты Лежнев, особенно если удавалось перещеголять богатого соседа графа Нарышкина, давал золотой.
—           Так что же, выходит, неплохо при барине кресть- . янам жилось? — спросил не без яда Биолог, но не смутил этим Степанова, который, хорошо зная историю своего края, ответил:
—           Нет, плохо, и этому есть документальные подтверждения. Я, когда был здесь управляющим, специаль- [ ную тетрадку завел, она и сейчас цела, можете посмот- , реть, кое-что там любопытное есть.
Степанов сходил в контору отделения, вернулся с ^ толстой тетрадкой, в которой были записаны его ру- и| кой разные сведения о селе Красном, а кроме того, на- . клеены вырезки из газет. Одну из них он прочитал вслух:
—           «День и ночь гнулись крестьяне над сохами,              ; ‘выряя ими полоски все меньше родившей земли. Вко« •

нец измученные бесплодным тяжелым трудом, они все больше и больше приходили в отчаяние. Количество едоков увеличивалось, по земли не прибавлялось. Вскоре вся деревня стала должником окрестных помещиков и купцов! Страшная нужда стала уделом каждой семьи. Старики рассказывают, что большинство жителей села не имело второй пары белья для смены. Месяцами носили самотканые порты и рубашки. Для «смены» белье стиралось на ночь, а утром вновь надевалось. В зимнее время не все члены семьи могли выйти из избы и ждали своей очереди, чтобы одеться или обуться в тот же полушубок или те же валенки». Это из статьи, которая была напечатана в газете «Балашовская правда» пятнадцатого июня пятьдесят пятого года. А вот еще любопытный материален. — Степанов вынул скрепленные вместе машинописные странички. — Это прошение крестьян царскому правительству.
—           Подлинник? — опять с подначкой спросил Биолог.
—           Нет, копия, — по-прежнему безобидчпво отвечал Степанов. — А подлинник хранится в Центральном государственном историческом архиве СССР в Ленинграде. Я сейчас съезжу посмотреть поля, а вы посидите в тенечке, почитайте, это интересно. — Степанов передал листы и тетрадь Федору Павловичу, а сам вместе с управляющим этого отделения уехал на желтеньком «пирожке», как шутя называют шоферы двухместный легковой автомобиль с наглухо закрытым с боков и сверху кузовом. Биолог с завистью проводил машину взглядом, сказал:
—           Мне бы такую машинешку... «Пирожок» — очень точно названа: съездил на рыбалку, на охоту — никто не увидит, что там за «начинка», а если ничего не убил, не поймал, опять же никто не узнает, не сможет тебя проверить... Пу и вообще... — Биолог не уточнил, что «вообще», наткнувшись взглядом снова па испортившие его ослепительные штаны пятна, снова попытался стереть их, снова огорчился: — Эх, ведь в первый раз надел!..
—           Кто читать будет? — спросил Федор Павлович.
—           Паша пусть, — решил Биолог и добавил, видно еще нс успокоившись после нервной сшибки со Степановым и желая ему отомстить хотя бы заглазно: — Агрономы пусть сеют ячмень да овес, зараженные головней, а наше дело сеять разумное, доброе, вечное. Я слы-
Заказ 492
шал, Паша, ты уж зачислен в штат Николаевской школы? Я тоже буду туда подгребаться.               н
Павел Федорович взял листы, стал     их вслух читать.             11
Федя сел рядом, уткнулся глазами в  текст. А он был               Н
вот каким.         !
«1905 года июня 24 дня.
Мы, нижеподписавшиеся крестьяне деревни Петровки Балашовского уезда Саратовской              губернии Благо
вещенской волости, были собраны на сельском сходе в числе 40 домохозяев в присутствии сельского старосты Василия Ивановича Токарева, постановили: на
основании высочайшего раскрипта от 18 февраля 1905 года довести до сведения кабинета министров наши безотлагательные нужды и желания.
Первая главная наша беда, которая держит нас полуголодными и раздетыми, — наше малоземелье. С тех 4,5 десятины, которыми мы владеем, мы кормиться досыта не можем...
Как нам жить дальше, чем платить подать и кормиться, сами не знаем. Война отнимает у нас работников и кормильцев...
Думаем мы, что справедливо было бы прекратить торговлю землей, которая должна перейти во владение тех, кто на ней работает и с нее кормится.
Вторая наша беда — наша темнота и невежество. - Глохнем мы без учения, как трава в лесу без света. В нашей деревне нет даже начальной школы, и дети наши вырастут такими же темными и безграмотными, какими мы всю жизнь прошли. Теперь пойдет новое время, 1 и жить без грамоты и ученья от людей позорно и для себя невозможно...
А потому нам нужны школы бесплатные, светские и так устроиться, чтобы наши дети, которым бог дает разум "И охоту, могли бы ИДТИ н в высшие учебные заведения, как дети иных сословий, а для этого надо, чтобы все ученье, как низшее, так н высшее, было общедоступно и бесплатно. Кроме того, мы желаем, чтобы не было запрета на книги и газеты для нас, чтобы книги в народе шли истинные, которые пишутся для всех, а не для нас нарочно. Мы желаем читать не по выоору на- , чальства, а по своей охоте и желанию...               ;
В свободной газете мы найдем защиту и от неправды, и она нам поможет обдумать и обсудить наши мест- \ ные общественные и государственные дел’а, в которых ;

сами мы разобраться не можем по недостатку у нас разума и зрения.
Третья наша нужда — паше бесправие и множество начальства, от которого мы видим больше стеснения и обиды, чем справедливости и защиты, начальства упас что звезд па небе, а закона и правды нет, потому что каждый орудует нами по своему хотению.
Мы желаем, чтобы для всех сословий и для всех народов нашей родины был один закон, потому что мы все дети одной земли... Все паши желания могут быть исполнены лишь тогда, когда великая перестройка жизни нашей будет делом всего мира.
А потому мы желаем, чтобы немедленно были собраны люди, довернем общественным облеченные, которым мы на основаппн всеобщего прямого н тайного избирательного права доверили устройство жизни пашей и судьбы наших детей».
Какова была судьба прошения крестьян, рассказал Степанов, когда возвращались в Святославну.
Оказалось, что отвезти прошение в Петербург, в совет Министров, было поручено фельдшеру села Хрущевки, активному общественному работнику Стрепётову, который оправдал доверие общества и лично вручил прошение по назначению.