Табуны в Междуречье, стр-2

ГЛАВА I
Про «дуру» - сороку и благоразумный ячменный колос

В знаменитой повести Льва Николаевича Толстого главный персонаж ее, мерин Холстомер, сравнивается с сорокой за то, что был по масти «расписным» I— пегим. Из-за этой безобразной, как считалось в те старорежимные времена, раскраски сложилась судьба незаурядной, талантливой лошади печально и даже трагично, а конец истории вызывает неизменно у юных читателей (да и не только у юных) острый, до слез, приступ жалости.
У нашего повествования конец будет более или менее благополучным, а один из персонажей, некто Биолог из Святославки (я умышленно не называю его имени-отчества по причинам, которые вскорости выяснятся), станет даже уверять, что все завершилось, как в голливудском кино — «хэппи энд». Думается, однако, что, щеголяя этим иностранным словцом, Биолог из Святославки просто будет пытаться сделать хорошую мину при плохой игре... Впрочем, не станем забегать вперед, начнем с иск 6 и а, как говорят у нас в Елани, ибо чему было начало, тому будет и конец. А исконом истории послужила, как это ни странным может показаться на первый взгляд, обыкновенная сорока — пегая, как Холстомер, сварливая, проказливая, но вместе с тем весьма даже сообразительная птица.
Она облюбовала для своего гнезда молодое сливовое дерево на окраине сада, расположенного на задах большого деревянного, главного когда-то в Елани, дома — бывшего барского особняка, в котором жил в начале века помещик и конезаводчик Лежнев. По некоторым признакам — построен из соснового, ФОНДОВОГО, дерева, с искусной и богатой резьбой по наличникам, по карнизу и чердачному подзору, с фигурными балясинами крыльца — можно судить, что, вне всякого сомнения, знал этот дом лучшие времена, среди мужицких, соломой крытых изб смотрелся небось ровно важный гость на пиру; однако нынче мало чье внимание привлекает он — у любого из живущих в .Елани конюхов, зоотехников, наездников жилье подобротнее да поудобнее. А в «господском» доме поселились жильцы временные, как все считали, недавно приехавшие из Москвы Малковы, — довольно большая семья, старшим в которой был Федор (Павлович Малков, жизнерадостный и громогласный здоровяк, находящийся в пред-пенсионном возрасте, а меньшим — внук его тринадцатилетний, полный тезка деда.
Именно младший Малков — Федя — первым обратил внимание на то, как сороки принялись таскать на развилку сливового дерева-дичка сухие прутики и ветки. Начали заниматься этим они в самом начале марта, когда еще и снежные сугробы, зализанные февральскими метелями и не тронутые солнечным теплом, были высоки и полны сил, снег пронзительно скрипел под полозьями саней, на которых лесник Аленькин привозил Малковым дрова. Морозец в тот день стоял еще очень чувствительный, во всяком случае, Аленькин, остановив во дворе лошадь, стал вынимать у нее из ноздрей сосульки.
Федя стоял рядом, сказал, чтобы хоть что-нибудь сказать и войти в доверие и дружбу к симпатичному леснику:
—           Холодно. — Подумав, добавил: — Так холодно, что сороки гнездо себе решили построить. — Федя отлично' знал, что птицы строят гнезда не для тепла, а для будущих своих птенцов, которых выводят весной, но почему-то сморозил такую чепуху, за которую ему самому стыдно стало. Но Петр Иванович Аленькин правильно все понял, ухмыльнулся:
—           Шутник ты, однако... Раз сороки гнездо мастерят, значит, весна скоро. — И добавил, почему-то помрачнев: — Очень ранняя, наверное, весна нынче будет.
—           А когда она будет?
—           Скоро, видишь, облака светятся?
Федя, задрав голову, увидел светозарное мартовское небо — облака, и верно, словно бы внутренним сиянием ПОЛНИЛИСЬ.
—           Ну а как «скоро»?
- Недели на две-три раньше, чем надо, — уверенно ответил конюх и опять мрачно добавил: — Дрянь дело.
Эго уж и вовсе непонятно было: радоваться бы раннему приходу тепла, а он — «дрянь дело»! И Федя, сам чувствуя, что становится похож на липучего младенца- почемучку, не смог все же удержаться от нового вопроса:
—           Почему «дрянь»?
-- А потому, что ранняя весна — предвестие плохого лета. Впрочем, — Аленькин с сомнением покосился па Федю, добавил вроде бы как-то неласково: 1— Впрочем, плохо это для крестьян, а москвичам — все едино.
Федя не выказал обиды, слишком хорошо понимая: быть ему еланским или московским жителем — не от пего сейчас зависит, а от отца с матерью, деда с баб- коп. Но для себя он твердо решил: когда станет взрослым, жить будет только в деревне.
Федин отец, Павел Федорович, своим решением уехать навсегда из Москвы, где он родился и провел нее тридцать пять лет своей жизни, удивил родных и знакомых несказанно. Так удивил, что некоторые и до сих пор не могут поверить в серьезность его намерений, хотя он и с прежней работой расстался, и всю семью перевез. По профессии был он механиком, заочно учился в институте физкультуры на отделении шахмат (этой игрой он увлекался с юности, стал кандидатом в мастера, и ему оставалось набрать всего один балл, чтобы из КМС превратиться в подлинного мастера). После окончания института он намеревался сменить профессию и перейти на тренерскую работу. Был он знаком со многими великими гроссмейстерами современности, за ручку здоровался с некоторыми экс-чемпионами мира, а с Анатолием Карповым один раз далее играл, за шахматной доской встречался, правда, в сеансе и, правда, неудачно, но тем не менее, тем не менее... Да-а... Вопрос законный у всякого-каждого возникал:
— Что за блажь — из столицы в глухомань ехать?
В Елани его первым задал Павлу фельдшер из ветеринарной амбулатории, что расположена на центральной усадьбе конезавода, — Биолог из Святославки, как все за глаза, а то и в глаза прямо, его называли, не желая величать-именовать (встречаются же такие люди, чье имя ни выговаривать, ни запоминать неохота!).
Павел ответил, что решил поработать с деревенскими ребятишками, не перегруженными, как в городах, излишней информацией, — авось среди них отыщутся новые Карповы и Каспаровы! Биолог выслушал, понимающе улыбнулся, спросил после паузы:
—           Мозги ты пудри кому-нибудь другому, а мне признайся, что за пользу-выгоду ищешь? Может, тогда и я расстанусь со своей голубой мечтой — перебраться в Саратов.
Павел, чтобы отвязаться от назолы, очень серьезно сказал:
—           Ну, ладно, так и быть, признаюсь. Видишь ли, понял я: не быть мне чемпионом не только мира, но и того города, в котором живу, то есть Москвы. А быть первым ой как хочется! Вот и решил: авось в Елани, а то и во всем Самойловском районе Саратовской области непобедимым чемпионом буду!
Биолог понял шутку, но не обиделся, сговорчиво отозвался:
—           Ладно, не хочешь — как хочешь, потом как-нибудь расколешься.
Впрочем, не только Биолог из Святославки, и другие любопытствовали. Он отвечал разным людям по- разному, не каждый раз впопад и не очень заботясь об убедительности и правдоподобности своих доводов, потому что и сам себе не смог бы толково и внятно объяснить — просто «сердцем чувствовал», что правильное решение принял. Он жадно впитывал в себя новые впечатления, Елань нравилась ему многим, но еще больше радостей виделось впереди: по рассказам старожилов, в перелесках много дичи, речка Елань богата рыбой и раками, потому что вода в ней не в пример другим, ранее известным ему водоемам родниково-чиста, и ее в удовольствие и на пользу себе пьют здешние элитные лошади-рысаки русской породы; а сами эти лошади тоже ведь много всяких приятностей обещают, не изведанных ранее, лишь понаслышке знаемых, как-то: скачки по непаханым лугам и коллективные поездки , дневные купания коней в реке и выводки.
Да что говорить об элитных лошадях, когда вон даже за хлопотами сорок-пустоплеток, как обозвал их лесник Аленькин за весеннюю целодневную болтовню, п то страх как интересно наблюдать! Федька каждый день новости приносит.
— Крышу над гнездом начали возводить, — сообщил он, когда на Елани начался ледоход, а в лощинах и па косогорах остались лишь серые заплатки снега.