Табуны в Междуречье, стр-20

Не дождавшись ответа, старопетровцы вместе с крестьянами окрестных сел Хрущевки, Благовещенки решили разгромить имения помещиков, начались повсеместно «аграрные беспорядки». Вскоре прибыли казаки, учинилн расправу над участниками погромов. Дело об «аграрных беспорядках» в Хрущевке и Старой Петровке слушалось в январе 1906 года в Балашовском суде. Староста Токарев вместе с другими активистами был приговорен к двум годам тюрьмы.
Но мирная беседа почему-то не устраивала Биолога, и он, словно бы обижаясь на кого-то, заметил:
Удивительное дело — «аграрные беспорядки» коснулись всей волости, только Лежнева обошли стороной, оба барских особняка целехоньки, и кошошнп, я слышал, нс пограбили, не пожгли... Может, Александр Матвеевич, «для нас нарочно», как старопетровцы выражались, они сохранили все это? А может, усиленная казачья охрана оыла у вашего Лежнева?
Степанов посмотрел на Биолога в раздумье, словно ( просить хотел: «И чего ты пузыришься?», но не спросил, по-прежнему 6111л спокоен и миролюбив. Он пропустил мимо слуха вздорные слона — «вашего Лежнева», размышлял в полном согласии с Биологом:
—           Верно, хозяев у здешней земли было много. Графы Нарышкин и Левашов, помещики Пашков, Плтикнп, Тюменсв, Коваленков, а еще Камский, Уфнтни, Кулаков, Глазов — много, одним словом, н все за счет мужика жили. Много у крестьян обид накопилось к пятому году, когда «аграрные беспорядки» начались, по было в волости такого помещика, которого бы они не коснулись.
—           А Лежнев?
—           Да, я собирался добавить: кроме Лежнева. Вот приедем сейчас в Святославку, спросите Марию Денисовну Новикову, она встречалась с Лежневым лет десять назад, он ведь только недавно умер в Москве, и записала его рассказ. Он особо подчеркнул, что конезавода «аграрные беспорядки» не коснулись. А почему? Все помещики были жестокими эксплуататорами — это правило, но у правил, как известно, бывают исключения. Возможно, именно с ним мы имеем дело... Как можно понять из того, что нам известно, Лежнев был прежде всего коннозаводчик-селекционер, а потом уж «барин». Если посмотреть журналы и книги по коневодству, вышедшие в начале века, то чаще всего встречаются две фамилии: Лежнева да еще Телегина — оба они отстаивали свою принципиальную линию в селекции, считая необходимым прилитие орловскому рысаку крови американских розвачен. Это были люди культурные, образованные, убежденные н желатине, добра своей родине. Вог почему, наверное, в семнадцатом году Лежнев поступил совершенно че так, как его соседи, пострадавшие от «аграрных беспорядков». Граф Нарышкин нею свою собачью свору, а у него было восемнадцать тысяч охотничьих собак, вывез за границу. Зеикии, про которого я вам рассказывал, вспоминает, что каждая собака была обута в чулочки, чтобы коготки не повредить; перевезли их всех в Святосланку, погрузили в вагоны и — па юг, там па пароходе — в Константинополь. И брат Лежнева — да, у пего был брат беспутный, выигравший конезавод у графа Лаврова, — тоже владел лошадьми, по в Тамбовской губернии (там сейчас Лавровский конезавод). Он, как и Нарышкин, решил вывести свое движимое имущество, где-то сгинул, говорят, в Канаде. А наш,—тут Степанов сделал
ударение специально для Биолога,— да, наш Лежнев
сразу же добровольно, по собственной воле передал все свои владения Советской власти, сказав: «Не моими руками, а руками трудовых людей эти рысаки выращены, эти конюшни построены». Видно, дал ему «бог ра- зум и охоту»...
Степанов, может быть, и еще что-то знал и рассказал бы, но дорога кончалась, уже проезжали мимо яблоневого сада, что на окраине Святославки. Биолог спохватился.
'— Эх, из-за вас, — он кивнул в сторону Степанова, — я же не сделал в Красном то, что намеревался, зря проездил.
—           Я-то здесь при чем? — искренне удивился Степанов и даже рассмеялся. Смех его был простодушным и добрым, однако Биолог обиделся, отозвался занозисто;
—           Кто в субботу смеется, в воскресенье плакать будет.
Опять Степанов только хохотнул, ответил своим чуть глуховатым и спокойным голосом:
—           Со смеха не лопнуть, стать... Оседлывай своего «мустанга» и пыли обратно в Красное, только что ты там потерял, не пойму?
—           Не только вы, Александр Матвеевич, этого никто «по недостатку у нас разума и зрения» не поймет, если я не скажу. — Биолог, видно, решил посогласдое расстаться, обратился по имепн-отчеству и к Чернышову: — Я обещал вам, Николай Васильевич, вырезку из газеты со статьей Мосейкина о грачах, обязательно привезу, как только найду. — С Фединым отцом Биолог попрощался очень дружески н даже записал адрес и телефон своего приятеля в Саратове, у которого можно остановиться, переночевать в случае чего, а Федору Павловичу лишь кивнул головой довольно небрежно — не прощал, видно, его явную и стойкую неприязнь к штатным джинсам и подпорченным ячменной головней бананам.
В Святославне шофер микроавтобуса, который с утра был весел, а потом все мрачнел и мрачнел, все нетерпеливее н многозначительнее посматривая на часы,
объявил:
— В Саратов не поеду.               ,,
Разумеется, последовала немая сцена. Шофер объяснил:
— Договаривались ехать с утра, а сейчас уже два. И Денисовны еще ист, и обедать надо идти, значит, раньше чем в три — четыре не отправимся. А я на ночь глядя ехать не хочу.
Настроение у всех, конечно же, было испорчено, даже и обедали в столовой без всякого аппетита. А в довершение всего выяснилось, что все жертвы сегодняшнего дня были принесены напрасно: зря ждали Новикову, так как теперь у нее обстоятельства изменились и она ехать вообще не может — ни сегодня, ни завтра. Она чувствовала свою вину перед компанией, а может, просто в силу своей непосредственности и живости характера охотно и подробно рассказала об истории завода, о своей встрече с Лежневым, который пригласил ее вместе с бывшим директором Еланского конезавода Героем Социалистического Труда М. М. Красненьковым к себе в гости, подарил альбом и книги. Мария Денисовна не поленилась сходить домой и принести тетрадь, в которой у нее были записаны впечатления о той встрече.
Подробности, которые она привела, были не известны пи Чернышову, ни Степанову, не говоря уж о других слушателях, Оказалось, что Лежневых было действительно трое: Владимир Михайлович, основавший завод в Красном в шестидесятые годы прошлого столетия, сын его, Николай, владел Еланским хозяйством, второй сын, Владимир, держал лошадей в Лавровке, откуда совершил бесславный побег. В 1917 году был организован совхоз-завод из хозяйств отца и сына. Отец был очень стар, скоро умер, а сын уехал в Москву и работал сначала наездником на ипподроме, потом, когда у него захромала одна классная лошадь и какой-то шантажист запугал его возможными обвинениями во вредительстве, перешел на работу на шорно-экипажную фабрику. В шестидесятые годы он ушел на пенсию, был жизнерадостен и покоем, именно тогда он и пригласил к себе в гости руководителей Еланского конезавода. С его слов Новикова записала, что ни во время «аграрных беспорядков», ни в период Великой Октябрьской революции завод не пострадал, урон нанесла ему банда «зеленых» и белоказаки в 1919—1920 годы. Часть конского состава была забрана и пропала. Так, с хутора Еланского были забраны жеребец Умный от Замысла и
Улыбки и американский Левентэ, а также кобыла-рекордистка Прости с сосунками-двойняшкамм от Левентэ. Жеребец Умный был очень злым, но казаки все же подседлали его и буквально загнали — он пал замертво па выгоне села Данилкина. Левентэ и Прости были угнаны, и судьба их не известна, а сосункам казаки отрубили головы шашками. Конюхам удалось сберечь и вовремя спрятать от казаков жеребцов Альвина Молодого и Бюджета. После этого налета белых и зеленых при каждой опасности весь племенной состав заблаговременно эвакуировался, отходил за 40—50 километров, а однажды — до самого Аркадака.
— Все это со слов Николая Владимировича Лежнева. К сожалению, возраст у него был уже почтенный, многих подробностей он вспомнить не мог, и мы теперь вряд ли когда-нибудь сможем о. них узнать...
Рано утром под окнами раздались автомобильные гудки, и Павлу Федоровичу показалось спросонья, что он в Москве, так неожиданно было слышать звуки клаксона вместо мычания коров, лая собак, петушиных криков да топота лошадиных копыт.
Что бы это значило? Павел Федорович вышел на веранду, увидел, что отец уж опередил его, стоит возле микроавтобуса и разговаривает со Степановым.
—           Доброе утро!
—           Доброе, доброе! Собирайтесь живой ногой!
—           Вы что же, Александр Матвеевич, тоже надумали в Саратов?
—           Нет, поехал поля посмотреть и увидел, что цветет рожь. Это редкое зрелище, не каждому удается застать момент опыления цветущей ржи. Если вы поторопитесь, вам может повезти...
Чернышов уже успел обежать все конюшни, дал задание механизаторам, занятым на сенокосе, велел растеребить и высушить попавшие под дождь тюки прессованного сена, послал одного из трактористов в Никола- евку сделать сварку обломившегося на «Владимирце» сошника тяги управления, подписал документы на отправку двух лошадей в Киев, дал телеграмму в Омск о том, что завод отказывается продавать жеребца Объектива, поскольку нашелся покупатель в Хвалынском районе Саратовской области, не забыл наказать лесни-
ку Аленькину, чтобы тот во- время объезда еще раз поискал Игреня, а то, что попутно, между делом, обругал кого-то за нерадивость или, наоборот, похвалил за инициативу, дал совет или сделал замечание, — это все само собой, это не в счет. Говорят, что чем реже начальство показывается на глаза подчиненным, тем выше у него авторитет. Если бы это наблюдение содержало хоть каплю истины, Чернышов не пользовался бы в отделении ни малейшим уважением.
Эдик Шундеев был при параде — в белой рубашке и отглаженных брюках. Ждали только Федю, который не сразу смог одолеть настойчивость матери, заставлявшей его съесть омлет й выпить кружку парного молока.
Солнце еще толькр-только просветило частокол дальнего перелеска, от деревьев и домов лежали на земле бесконечно длинные тени.
—           Когда же вы-то проснулись? — спросил Павел Федорович.
—           Как всегда, около четырех,— ответил Степанов.— А Николай уж и машину к этой поре заправил и завел. Ну что, все? Федя, готов?
—           Всегда готов! — Федя сел рядом с Эдиком.
Машина взревела и выскочила па дорогу.
—           Только бы успеть... Это зрелище для богов! —- говорил Степанов возбужденно, словно бы ему и самому было в диковину цветение ржи.
Собственно, дело было не в самом цветении, а в опылении цветущих колосьев — это трудно подстеречь, поскольку отчетливо видно и эффективно оно бывает лишь ранним утром, при легком ветерке, росных колосьях и ярком солнце — все эти условия сейчас были. Но энтузиазма Степанова никто не разделял: никто не понимал, почему цветение ржи — «зрелище для богов», и он, пока мчались к ржаному полю, торопливо изложил Малковым, Чернышову п Эдику самые азы.
В отличие от пшеницы, ячменя и других злаков, опыляющихся собственной пыльцой, у ржи опыление исключительно перекрестное. Если вы увидите где-нибудь, скажем, па току или посреди пшеничного поля одинокий стебель ржи (он. как правило, высоко вздымает свою чуть голубоватую голову над восковыми плотными колосьями пшеницы), можете быть уверены, что он — пустоцвет,' что он бесплоден.
За неприхотливость свою, способность рожать в любых условиях и обречена, как видно, рожь оставаться порой бесплодной: пойдут во время цветения затяжные дожди — все, пропадет пыльца, подуют сильные ветры — опять беда, но и полное безветрие ничем не лучше — ив этом случае не произойдет опыления. Вот как строго обошлась природа с рожью.
Только не всегда легко четкую линию провести — между даром природы и карой ее, в самом деле: не будь цветение ржи столь осложненным, разве бы интересовало оно людей так, разве бы стал, например, главный агроном большого хозяйства, родившийся и выросший среди хлебных нолей, радоваться столь чистой, непосредственной радостью от одной только возможности полюбоваться опылением ржи на утренней заре!..
Хлебное поле — как безбрежное волнующееся море... Сравнение это давно стало расхожим, однако не стало от этого более точным. Море — это стихия, возвышающая и устрашающая душу, а хлебное поле ласково и сокровенно. Лишь иногда, лишь чисто внешне и лишь по отношению к ржаному полю правомерно это сравнение. Пшеничные колосья очень быстро тяжелеют и обретают видимость самостоятельности, овес вплоть до уборки размахивает метелками, словно конь гривой, а в полном согласии со стеблем, заодно с ним смотрится лишь колос ржи, и потому стоит только пробежаться по полю вольному ветру, как глазу нетрудно и в самом деле обмануться: будто идут по поверхности голубовато-зеленого моря серебристые волны — это рожь, и только она одна!
Но сейчас это- было никакое не море, пет! Может быть, со степным пожаром сравнимо эго зрелище? Невидимая и невесомая пыльца из нежно-розовых цветочков срывается от слабого дуновения ветерка и сбивается в сплошное облако. Невидима пыльца, невидимо крохотны и росинки па ней, а под упругими и сильными лучами солнца вспыхивают миллионы крохотных радуг. Многоцветное сияющее облачко плывет, движется — растения шлют друг другу жизнетворное душистое семя, н кажется, что колосья колышутся не от ветра уж, а от воздействия этого живого радужного облачка. Оно движется, но не спешит, словно бы наслаждается ве-