Табуны в Междуречье, стр-21

ликим праздником любви, обходит все поле от края и до края... И начинает казаться, что над полем властвует не только свет, но и звук — может, это шепот колышущихся цветиков колоса, шорох его чутких ресниц- остей, говор листьев и стеблей. Скоро нальются силушкой зерна, заживут самостоятельной жизнью, продолжат и дальше славный к бессмертный род ярицы.
Автобус стоял на дороге, стыдливо потупив глаза- фары вниз, а все его пассажиры, шофера включая, зашли в цветущую рожь и враз смолкли, глубоко почувствовав сердцем и радость праздника, и тайну рождения новой жизни, и новую жажду се, и ее восторг, и неистребимость ее.
И только когда снова сели в автобус, Степанов произнес раздумчиво:
— Одно я не понимаю: буханка ржаного хлеба стоит четырнадцать копеек, а пустая винная бутылка двадцать — почему?
Никто не ответил ему, все снова повернули головы в сторону полыхающей животворным пламенем нивы — то ли ожидая от нее ответа, то ли молчаливо ви-
поватясь перед ней.
ГЛАВА VI
Всякий ли охотник — «отличный человек»?
Дивно хорошо расположена Самойловка, уж если правомерно употребление добротного штампа — «утопает в зелени», то это именно по отношению к этому районному центру: Самойловка словно бы в глухом лесу лежит, а деревья столь высоки, кроны их столь раскидисты, что даже и сверху не все дома увидишь, даже и многоэтажные. Поначалу может показаться, что здесь сходится несколько рек, но это впечатление от того, что стоит Самойловка на том отрезке реки Тсрсы, где она, сделав несколько крутых поворотов и изгибов, образует собой три полуострова, на которых ввиду житейских удобств и строились основатели села, имеющего еще одно название — Три Острова.
Когда проехали после Самойловки большое село Казачку, город Калининск и уж на Лысые Горы курс взяли, произошла непредвиденная задержка. Перед мостом через реку Баланду образовался затор машин, ко
торые выстроились иа обоих берегах длинными очередями. Пассажиры елапского автобуса, досадуя и нервничая, стали прикидывать, как же теперь сложится у них день. Намечали быть на ипподроме пораньше, чтобы в конюшне Прокудина побывать и с( администрацией ипподрома решить несколько непростых вопросов. Теперь получалось, что приехать удастся лишь к самому началу бегов, значит, все прочие дела придется отнести либо на вечер, либо... Да, тут впервые стала допускаться мысль, что, может быть, и придется заночевать в Саратове.
—           Тебе Биолог какой-то адрес давал? — спросил Федор Павлович сына. Тот порылся в карманах, нашел клочок газеты:
—           Во, фамилия, имя, отчество. Телефон... А еще сказал, что это охотник, а у Тургенева, сказал, написано про некоего помещика Полутыкина, который был «страстным охотником и, следовательно, отличным человеком».
—           Может, потому и Биолог сам выдает себя за охотника, чтобы принимали его за «отличного человека»?
—           Да он вроде и впрямь охотник, помнишь, в Красном он даже историческую справку привел?
Федор Павлович тот рассказ помнил, не только потому, что сами факты были интересными, а главным образом из-за заключительного комментария Биолога.
В слободе Красавке крестьяне с незапамятных времен занимались охотой на лис, зайцев и сурков, промысел был развит довольно сильно. Охотники обыкновенно организовывали артели по четыре-шесть человек и охотой занимались вместе. Барыши они делили поровну. Зимой (с половины сентября до масленицы) снимали степь рублей за десять-пятнадцать и били лисиц и зайцев. Летом степь снимали за семьдесят пять — сто рублей и охотились исключительно иа сурков. За зиму артели в четыре человека убивали до ста лисиц и более тысячи зайцев, за лето полторы-две тысячи сурков. Чистая прибыль артели составляла тысячу шестьдесят восемь рублей, па человека приходилось по двести шестьдесят семь рублей.
Сообщив эти данные, Биолог добавил:
—           Это ведь очень большие деньги, тогда корова стоила пять рублей. Представляете, за один год охотник мог заработать целое стадо крупного рогатого скота,
а-а? А я вот маюсь-маюсь, да все         овчинка              выделки             не
I              стоит.
II
—           А зачем тебе крупный рогатый скот? — неприяз-
,              ненно спросил Федор Павлович.
Биолог согласно хихикнул:
—           Эт-то да, скот мне, да еще рогатый, да еще крупный, ни к чему...
А как-то в другой раз Биолог рассказывал Павлу, что у одного змея в Саратове есть японская фотокамера «Никон-Ф» с набором объективов в |        фирменной кофре, с блендами,           в             отличном          состоянии,        а
также п фотоэкспонометр «Лунасикс-3» производства ФРГ. Змей аппаратуру за деньги не продает, меняет на меха, говорит, что трех дочерей замуж готовится выдавать, приданое готовит... Просит шесть куниц или двенадцать рыжих лис. Куницы забегают в уремные леса, что тянутся ленточками вдоль Красавки и Ела- I     ни, да- трудно выследить их, а на лис надо с собаками
охотиться, с гончаками, а курцхар — л я г а ш, для т|               здешних мест пес, никуда не годящийся, разве что для
"              презренной утиной охоты. А голубая мечта Биоло-
I              га — иметь собаку норную: фокстерьера или таксу.
I              Федор Павлович связал сейчас в уме оба рассказа,
вспомнил п о том, к эк Биолог машиной «пирожком» обольстился не понятно, из каких соображений, и почувствовал еще более стойкое и сильное, нежели раньше, недоверие и нерасположение к этому человеку. Хо- |                тел сказать сыну, что, мол, не приваживай ты этого Био
лога, но тут же н одернул себя: «А может, я предвзято к нему отношусь? Он ко мне с насмешками да подначками, вот я и злюсь...» Подумал, прикинул: «Впрочем, нет... Он стал ко мне относиться так лишь после того, как мое недоверие уловил, это у него форма самозащи- |    ты». А, еще рассудив, окончательно решил:                «Не надо
торопиться с выводами, проще простого ошибиться в человеке».
ГЛАВА VII
«Не телеса, а кровь творит чудеса»
— Первый раз я попал на ипподром, когда был мальчишкой, — сказал Федор Павлович, и Эдик с Федей не то чтобы с сомнением, но удивленно посмотре-
ли на него: неужели он, при усах и бородке, такой большой, был когда-то мальчишкой?
—           Ия тоже мальчишкой увидел первый раз ипподром, — добавил Павел. — Помнишь, приезжал к тебе за ключами в Раменское?
—           Помню...-И помню еще, что удивлен я очень был: ты мельком взглянул на лошадей, схватил ключи и на электричку.
—           Во Дворец пионеров я торопился, — оправдывался сын перед отцом смущенно, словно ему было уже не за тридцать, а по-прежнему тринадцать, — в шахматной секции у нас строго было, если опоздаешь...
—           Ну нет, это федоркины отговорки... Просто, значит, шахматные кони были тебе интереснее живых.
Когда зашли на ипподром и Чернышов уверенно повел всех к стоявшему в сторонке от трибун домику управления, Павел бросил летучий взгляд через кусты карагача и замер... Не ради красного словца говорится, буквально — замер: стоял, не шелохнувшись, задержав дыхание. Он был совершенно зачарован увиденным. Знакомые по Елани лошади сейчас, в боевых своих доспехах — копытных ногавках и с наглазниками, с перебинтованными ногами, с меховыми муфтами на мордах, дерзкие и послушные рукам, на рядно одетых наездников проносились мимо с какой-то всесокрушающей мощью и удалью, земля гудела под их литыми копытами. Это еще не были собственно бега — шла подготовка к заездам, разминка.
Федя и Эдик упорхнули, как воробьи, к трибунам, Федору Павловичу трудов стоило оттащить их от кромки призового круга, да и то лишь с помощью Николая Васильевича, который стал уж сердиться на недисциплинированность и несобранность компании. Наконец сошлись все, Чернышов уверенно переступил порог ипподромной конторы, столь же по-хозяйски пересек маленький коридорчик и без всякого предварительного стука распахнул дверь директорского кабинета.
—           Здравствуйте, Анатолий Николаевич! — протянул он руку вышедшему из-за стола навстречу гостям директору ипподрома Смотрову. — Разрешите представить вам моих друзей и, надеюсь, будущих конников.
Смотров вполне уважительно и серьезно отнесся к гостям, пожал руку даже и Эдику с Федей, подарил
всей по печатной и сброшюрованной программке нынешних ипподромных ристалищ, сказал, сам откровенно радуясь:
—           В удачный день вы приехали, ждем сегодня рекордов. И лошади готовы, и погодка выдалась жаркая, сухая да безветренная. Правда, первыми нынче будут у столба в основном рысаки серые.
Федя недоверчиво покосился: шутит директор нетто? Но Смотров шелестел программкой, все за ним следом повторяли его движения, останавливаясь взглядом на указанной странице:
—           Вот Приз Барса хоть взять... В заезде восемь лошадей, из них пять серой масти, одна рыжая, одна гнедая и одна вороная. Но дело, конечно, не в арифметическом большинстве... В Призе Пиона, смотрите, тоже... страницу двадцать первую смотрите... Да, у светло-серого, почти белого, как Сметанка, жеребца Потока конкурентов пет, разве что темно-серый Багдад, хотя и рыжий Бдительный без борьбы не уступит. И в Призе Летнем орловском половина серых... Во всех больших призах можно ждать интересную борьбу, но темных лошадей, я думаю, нет ни в одном заезде.
Тут Федя, не знавший, что на ипподромном языке слово «темная» означает не масть, но ее репутацию на сегодняшний день соревнований, вылез с наивным вопросом:
—           Так неужели ни одна вороная или гнедая не выиграет?
Все снисходительно улыбнулись на эти слова, Анатолий Николаевич терпеливо разъяснил:
—           Темная лошадь — это, когда все думают, что она находится в беспорядке и пи в коем случае не может выиграть, а на самом деле наездник ее просто затемнил, искусно скрывал ее истинные возможности, берег на сегодняшний только день.
—           Он поставил в связь со словом «темная» ваши прогнозы, что первыми будут в основном лошади серые, — пришел па выручку Феде его дед.
Смотров понимающе кивнул головой, снял трубку зазвонившего телефона. Пока он говорил с кем-то, Чернышов вполголоса объяснил, что нынче день особенный — бегут в основном орловские рысаки, а эта порода отличается как раз тем, что серая масть у нее — преимущественная. А почему — долго рассказывать, кяк-
нибудь потом. Федя все старался запомнить, чтобы потом записать в дневник, а возникшие вопросы решил задать Чернышову как-нибудь при удобном случае.
Когда-то знаменитый наш режиссер Станиславский сказал: «Самое лучшее в мире место — это цирк». Но может быть, Константин Сергеевич просто пи разу не был па ипподроме? А что, вполне возможно: например, в Саратовской области живет около трех миллионов человек, мало кто из них не бывал в цирке, но многие ли знают, что на северной окраине города существут обособленный, даже и деревянным забором отгороженный, мир спортивных лошадей — волшебный мир бегов и скачек? Цирк, спору нет, зрелище божественное, но ведь и футбол и хоккей имеют своих слишком горячих приверженцев. А рыбалка — зимняя и летняя... Так вот: на трибунах Саратовского ипподрома каждое воскресенье можно встретить людей, которые, не изменив своим старым увлечениям полностью, болея по-прежнему за «Сокол» и за «Кристалл», проводя утренние и вечерние зори с удочками в руках, превыше всех удовольствий ставят сейчас все же БЕГА —чстоило этим людям лишь одни раз случайно попасть на это огромное, в несколько раз больше футбольного, зеленое в обрамлении четырех грунтовых дорожек поле. Раз и навсегда покоряет человека чистая и четкая, как удары метронома, рысь, когда лошадь словно бы парит в воздухе, едва касаясь копытами беговой дорожки.
Павел Федорович сейчас и сам удивлялся: как это он раньше не поддался очарованию этого стремительного круговорота, этого безостановочного движения?..
—           Слушай, отец... Мне стыдно за тот случай, когда я приезжал к тебе за ключами. Не оценить такого — значит, находиться как говорят шахматисты, на одноклеточном уровне.