Табуны в Междуречье, стр-22

А Чернышов своими мыслями и переживаниями был занят:
—           Молодец Швед, не промахнулся! Смотрите: Тагил, Лента, Разгул и Раздор — дети нашего, елапского Глицерина. Швед, бывший директор совхоза «Александровский», это в Новопокровке, под Балашовой, облюбовал у меня этого сына Лоу Гоновера, купил и не ошибся. — И добавил удовлетворенно: — Вот что зпа-
чит, когда руководитель хозяйства знает толк в лошадях!
—           А зачем же вы продали такого жеребца? — Павел задавал вопрос уж как лицо заинтересованное и не стесняясь попасть впросак. Но вопрос был с точки зрения знатока все же наивным, и Чернышов не стал отвечать подробно:
—           Ты потом это все сам поймешь. Мы же для того и существуем,,. Вот сейчас в призе газеты «Сельская жизнь» опять, я думаю, новопокровскпе будут на всех четырех платных местах. Два жеребца от Карнавала л два от Лубка — тоже, можно сказать, наши... Правда, у Радикала что-то рысь мелковата, бежит-торопит- ся, будто опаздывает куда-то.
Радость Чернышова за своих соседей была приправлена горчинкой, и неспроста он подчеркивал — «можно сказать, наши»: собственные его, еланские, рысаки радостей ему нынче не доставили. Гнедой Объектив, по поводу которого он давал сегодня телеграмму в Омск, в Летнем призе был лишь вторым, а в заезде на приз в честь Дня рыбака сын Пароля и Лабелии, темно-рыжий Летописец, остался вообще без платного места. И верно предсказал директор ипподрома: сегодня был день торжества рысаков серой масти. Федя радовался этому и считал спор Гаврикова с Ивановым окончательно решенным, ему не терпелось уж поскорее вернуться в Елань, чтобы верховно объявить, как объявляют по радио на ипподроме:   «Победу одержал... Приз вручает
главный судья соревнований...». Федя полагал, что цыганскую уздечку Иванову вручит он самолично и сразу же попросит ее себе во временное пользование. Но он поторопился с выводами, не учел по незнанию своему одного важного обстоятельства...
Все в Фединых рассуждениях получалось вроде бы складно и убедительно.
Внук серебристо-белого Сметанки серый Барс был родоначальником первой рысистой породы в России, названной орловской в честь графа Орлова-Чесменского. Приз имени Барса — самый дорогой из всех, что сегодня разыгрывались, — завоевал без особой борьбы жеребец Газон, тоже серый.
Второй по важности приз дня — в честь Пиона. Ес-
ли имя Барса овеяно легендами двух веков, то Пиона многие, в том числе Н. В. Чернышов, Ф. П. Малков, А. II. Смотров и другие, видели собственными глазами. Серый жеребец, сын серого Откликам серой же Приданницы, Пион родился 25 апреля 1966 года и за время рысистых испытаний показал выдающийся класс, зарекомендовал себя резвейшим рысаком орловской породы всех времен. Триумф у него был феноменальным: в четырехлетием возрасте, например, он принял пятнадцать стартов, в том числе и в Призе Барса, и пятнадцать раз был первым! Изумлял он своими легкими победами над сверстниками и будучи молодым рысаком, и в старшем возрасте. И не зря ежегодно на всех ипподромах страны разыгрывается приз его имени.
Федя очень переживал, когда дали старт. Он следил за двумя лошадьми — светло-серым Потоком и темпо- серым Багдадом. Вместе с ними бежали два рыжих жеребца: Град и Бдительный. Заезд был резвым, красивым и напряженным. Шум па трибунах стоял невероятный. Федя только йотом понял, почему волновались зрители: у многих из них в руках были секундомеры, диктор объявлял по радио, с какой скоростью проходят лошади первые четыреста метров, вторые, третьи, а когда и последнюю четверть проскочили, а колокол на верхотуре, где судейская бригада, ударил один раз — громко и отрывисто, словно победную точку ставя, тишина установилась такая, что стал слышен гул поезда, проходившего далеко в стороне от ппподцома.
Диктор торжественно объявил, что победитель — серый Поток — и пришедшие вторым и третьим Бдительный и Багдад закончили дистанцию тысяча шестьсот метров резвее двух минут десяти секунд — это для любого ипподрома событие, не удивительно, что трибуны взорвались восторгом.
Федя раздулся от радости и гордости, словно это не наездники первой категории Меринов да Кузовников выиграли призы в честь Барса и Пиона, а он, Федор Малков. «Эх. и удивится Гаврош, когда я расскажу!-» — предвкушал он и, опережая события, обратился к Чернышову:
— Николай Васильевич, а что же наши знаменитые сланские рысаки все только подковы собирают? — Федя щегольнул услышанным на трибунах словцом, явно желая уколоть управляющего и начкона Ела
ни, но Чернышов то ли не уловил ядовитой насмешки, то ли пренебрег ею, отвечал простодушно:
—           Наши будут в другой раз соревноваться, а сегодня орловцы бегут, лошади другого класса...
Тут Чернышова кто-то окликнул, и он отошел в сторону. Федя подмигнул многозначительно Эдику и сказал с большим ехидством:  N
—           Значит, еланские лошади на второй год остались в том же классе?
Эдик вскинул светлые, словно бы выгоревшие глаза:
—           Тише ты! Услышат люди — смеяться будут! Туг ведь все сплошь знатоки и специалисты, один только ты такой лопух...
Федя не считал себя лопухом, полагал, что следит за заездами вполне со знанием дела, но Эдик беспощадно уничтожал его:
—           Каждый знает, что орловцам палкой не докинуть до .наших, сланских, рысаков. Любой наш резвач всех этих вот троих, что десятку разменяли, за флагом оставит, по шесть секунд форы им даст.
—           А Объектив?.. Почему он вторым подошел? — Федя уже понял, что допустил какую-то непростительную промашку, но инстинктивно защищался, оттягивая минуту расплаты, — так, случается, рыболов, упустив крупную добычу и слишком хорошо зная по прежнему опыту, что не ухватить, не удержать ему в воде рыбку за хвост, тем не менее бездумно бросается руками в воду, измочившись и насмешив товарищей.
И Эдик рассмеялся:
—           Значит, ты весь день попусту глаза пялил? Объектив хоть и вторым пришел, но гляди, какая у него резвость — две минуты, четыре и три десятых доли секунды, секешь? Где бы были те трое — ведь что ни секунда, то не меньше десяти метров?
Федя чувствовал себя раздавленным. Не в том только дело, что он, и верно, зря, выходит, бестолково пялил весь день глаза, а в том, что все расчеты его относительно влияния серой масти на резвость лошади оказались несостоятельными. То есть они верпы, но единственно лишь для орловской породы, где эта масть вообще преобладает. А спор-то был о еланских рысаках... Федя вспомнил, как Николаи Васильевич Чернышов показывал одни раз старинный бланк аттестата племенных лошадей, которые давно когда-то, еще до
революции, заполнялись на «конском заводе Николая Ивановича Шмидта в Саратове», На красочной обложке аттестата был начертан девиз: «Не телеса, а кровь творит чудеса». Рядом были нарисованы призовые ленты, которыми обычно увенчивают лошадей после победы в заезде, а па лентах надписи: «Да здравствует! Да процветает! Да сохранится сама в себе орловская порода рысистых лошадей!», Федя не сразу понял, что значат эти призывы, н Чернышов рассказал, что русская рысистая порода выведена путем воспроизводительного скрещивания помесей орловского и американского рысаков. Американским рысакам далеко было до орловских по экстерьеру, по внешнему виду, по красоте и изяществу, они были грубее, но более резво бежали по ипподромному кругу. Орловские рысаки не только участвовали в бегах, но использовались в сельском хозяйстве, в городском транспорте, а американские были исключительно ипподромными бойцами, а «больше ничего не умели». И вот в конце прошлого — начале нашего века российских коннозаводчиков раздирали споры: те, кто гнался за достижением резвости (к ним относился и основатель Еланского завода Лежнев), ратовали за прилив крови американских резва чей, те же, кому была дорога «сама в себе орловская порода», решительно отвергали американскую лошадь — к ним как раз и относился Шмидт. Так что же получается в итоге? Что верх взяли те, кто ратовал за американского рысака?
Эдик ответил неопределенно:
—           Мало ли что!.. Вон английская верховая, ахалтекинская, терская лошади скачут резвее арабской, даже и полукровки могут обогнать арабскую, а все равно эта порода—самая ценная, слышал,.может быть, что
в позапрошлом году наш Терской завод, что на Северном Кавказе, продал с аукциона иностранцам жеребца Песняра за один миллион долларов, мил-ли-он! А за американского резвача Викториуса Спида мы отдали лишь семьдесят пять тысяч рублей, вот и думай.
Павел Федорович тоже вникал в суть дела, не отмолчался:
—           Не зря же шахматные кони сделаны по облику арабских, и в Ленинграде все копи Клодта — по веем статьям арабские, а орловские очень па арабских похожи.
— Папа, не «статьям», а статям, это во-первых. А во-вторых, в шахматах один конь белый, стало быть, светло-серой масти, а второй-то все-таки вороной? — Федя п не рассчитывал подучить исчерпывающего ответа от Эдика п отца, решил расспросить деда или Чернышова, как только представится случай.
Случай представился в этот же вечер.
После окончания заездов Чернышов сказал, что надо побывать в конюшне, посмотреть хорошенько всех ела неких лошадей, так что придется заночевать в Саратове', а домой ехать рано утром. Боялись, что станет капризничать шофер, но тот оказался удивительно покладистым.
Чернышов предлагал переночевать в конюшне — в свободных ленниках, где хранится душистое сено. Малковы против этого ничего не имели, по на всякий пожарный случай решили позвонить по телефону, который дал им Биолог.
Вышли на улицу к телефону-автомату.
—           Слушаю’ вас очень внимательно! — ответил на другом конце провода веселый голос.
Павел вежливо поздоровался и передал привет от Биолога, добавив после некоторой заминки:
—           Ваш друг сказал, знаете ли, что мы к вам можем зайти.
—           Отчего же не зайти, заходите, буду рад! — гостеприимно шумел голос неизвестного человека. — Но в том, разумеется, случае, если мой друг, — эти два слова говоривший словно бы в иронические кавычки взял, — да, если мой друг прислал с вами карточный долг и шузяки мои... Вы в английском понимаете? Нет? Тем хуже для вас. Шузяки — это обувь, а он, сукин сын, взял у меня кроссовки фирмы «Адидас»... Пусть только попробует куклу подсунуть, я тогда вас...
Павел поскорее повесил трубку, сказал облегченно, словно ему удалось избежать какой-то большой беды:
—           Хорошо, что я не назвался по имени и по фамилии! Вовремя рокприулся! А что это такое — «кукла»? Тоже по-английски?
—           Ну и Биолог, иу и дух, — изумленно крутил коротко стриженной головой Федор Павлович. — А «кукла» — подделка, значит, фальшивые кроссовки, значит...
—           Значит, не Биолог он, а химик — химичит всю дорогу.
—           Ну, ужо я выведу его на чистую воду! — грозился Федор Павлович, но сын урезонил его:
—           А что ты сделаешь? Велишь вернуть долг чести и кроссовки настоящие, адидасовские? Права не имеешь.
— Ничего, я найду и право и управу! — кипятился дед, и Феде почему-то было, приятно'слушать эту угрозу: он тоже в последнее время стал недолюбливать Биолога, хотя тот и был с ним внимателен всегда.
—           Теперь пролетит Биолог, как фанера над Парижем, да, деда? — спросил весело Федя, а Эдик поправил:
—           Не-е, Биолог сказал, что это старо, что нынче надо говорить: «Пролетел, как копкорд над Каракасом».
Федор Павлович выслушал внимательно ребят, заключил с досадой:
—           Слышишь, как запудрил он мозги мальчишкам, и за это надо бы ввалить ему по высокому счету, как он выражается!
Сходили в кафе, что на улице Ипподромной и под названием «Приз», затем пошли к конюшням, где разыскали Чернышова. Он заверил, что спать на сене в деннике — лучше, чем на пуховой перине или на поролоновом матрасе.
Известно, лошадь — животное удивительно чистоплотное, потому-то в конюшнях воздух свсжпй, даже как-то вкусно пахнущий, а если еще добавлен медовый дух недавно скошенного сена!..
Блаженно растянулись в крайнем от двери деннике, каждый держал в зубах какую-нибудь вкусную травнику. Федя надкусил одну, спросил:
—           Это какая трава?
—           Овсяница, — ответил дед, — а у меня вот мятлик