Табуны в Междуречье, стр-23

—           Тимофеевка вкуснее, — пошутил Павел.
Чернышов засмеялся:
—           Ля предпочитаю житняк.
Так говорили всякую безлепицу, пока Федя не решился задать серьезный вопрос:
—           Николай Васильевич, значит, зря тот самый Шмидт, тезка ваш, писал: «Да здравствует! Да процветает! Да сохраняется сама в себе орловская порода рысистых лошадей!»?
Чернышов сначала не понял подоплеки Фединых слов, ответил:
—           Как это %зря»? Ты же видел сегодня прекрасных орловцев, разве они не здравствуют и не процветают?
—           Это-то да, но вы же сами сказали, что класс другой?
Теперь Чернышов почувствовал ответственность своих слов, хорошо обдумал, прежде чем ответил:
—           Дело вот в чем, Федя... Когда Николай Ивано
вич Шмидт... Кстати, о нем не только ты, но.и я нигде ничего не читал и не слышал, а вот только случайно его аттестат достал... Да, так когда он и другие ярые сторонники орловского рысака отстаивали чистоту крови в лошадях, не допуская смешивания с американской, они, во-первых, верили, что орловец может быть резвее американца, а во-вторых, и это самое главное, они возражали против безграмотного и бессистемного скрещивания, когда получаемые орлово-американские помеси были резвее орловских рысаков, но не отличались правильностью экстерьерных форм и устойчивой наследственностью. Несмотря на большое число ввезенных в Россию американских рысаков, лишь очень немногие из них оказали влияние на формирование русской рысистой породы, а большинство вообще не оставило и следа. Когда наша кобыла, по кличке Прюнель, участвовала в Гамбурге в соревнованиях и установила европейский рекорд, то газеты писали, что она покорила публику «истинно русской» красотой. Понимаешь:              истинно
русской — это не просто приятные слова, это писали специалисты, желая подчеркнуть, что лошадь имела кроме резвости и то главное достоинство, каким искони отличались русские орловские рысаки. И ясное дело, нынешний русский рысак — совсем не то, что представляли собой помеси, против которых неведомый нам Шмидт выступал... Ты же видел в Елани, что это за лошадь: крупная, гармоничная, резвая... Ее признали и за рубежом, русские рысаки выступают на ипподромах ФРГ, Швеции, Франции, Австрии, Финляндии и в других странах. Так что теперь мы должны заботиться о со- сохранении в чистоте двух пород: орловской и русской. Орловцы разводятся на Хреновском, Московском, Пермском, Дубровском, Тульском, Горьковском и еще на некоторых заводах. А русский рысак на Александровском, Лавровском, Дубровском, Уфимском (этот завод, кстати, на базе нашего Еланского основан), Ло- котском, Смоленском, Злынском, Волжском, ну и, само собой, у нас в Елани, да-а, — тут Чернышов споткнулся голосом, словно что-то неприятное вспомнил, и добавил после некоторой паузы свое обычное: — Людей, бы нам, нас бы вообще никто никогда не догнал! — Помолчал немного, почувствовал, видно, что фраза его эта звучит уж слишком часто и навязчиво, на шутку перевел: — Вы слышали, Мария Денисовна Новикова говорила, что бывший помещик-коннозаводчик Лежнев на шорно-экипажной фабрике работал до самой пенсии...
—           А я что? Я разве против? — отозвался со смешком Федор Павлович.
—           Не против, нет, однако и на постоянную работу не поступаете...
—           Так у вас же есть шорник, Василий Панфилович Черносвитов в Николаевке?
—           Он пенсионер, каждый месяц уговариваю его... А потом я могу вас конюхом зачислить, их сейчас у нас семь вместо четырнадцати по штатному расписанию... Или кузнецом... А еще три помощника наезДпи- ка требуются, могу всех троих Малковых принять... — Сказав это, Чернышов надолго умолк, ожидая, видно, реакцию на свои слова, но никто не отозвался, тишина стояла в конюшне. Ее нарушали изредка всхрапывание или короткое ржание лошади, которой что-то приснилось или которую обеспокоил кто-то из соседей, неловко повернувшийся во сне в своем деннике и навалившийся всей тяжестью на дощаную переборку.
—           А что, Николай Васильевич, — безразличным, очень безразличным, подозрительно безразличным голосом спросил Павел Федорович, — а трудно на наездника выучиться?
Чернышов не спешил с ответом, как видно, сам не знал, — был он конюхом, старшим тренером завода, но он готовил себя к этому с младых ногтей, не на четвертом десятке жизни к лошади подошел.
—           Ты спишь, что ли? Чего не отвечаешь? — негромко, но с некоторой досадой спросил Павел Федорович, забыв, что спрашивал-то ведь голосом нарочито безразличным.
—           Нет, я не сплю. Я думаю. Знаешь, тут как в шахматах: третьеразрядником всякий сможет стать, если постарается, а мастером — у кого божья искра есть.
—           Попятно. Я так и думал сегодня, когда смотрел за ездой Прокудипа и Лабалина.
—           Это большие мастера, их в Москве боятся, когда они па гастроли приезжают. Прокудип поартистичнее в езде, Лабалип порасчетливее, но оба друг друга стоят.
Снова настоялась тишина. Казалось, все смежили глаза, решив спать, но Федор Павлович вдруг поднялся и решительно объявил:
—           Нет, я не согласен, что орловская порода последнее слово сказала. Ведь в самый расцвет «метизации», когда орлово-америкапекпе рысаки как будто уж доказали свое неоспоримое ипподромное превосходство над чистыми орловцами, появился серый Крепыш, который, как вы знаете, побеждал всех класснсйших соперников с поразительной легкостью — как лошадь другого класса. Не зря же называли Крепыша «королем рысаков» и «лошадью столетия».
Выслушав Федора Павловича, Чернышов ничего не сказал, не прокомментировал никак: то ли согласен был с ним (ведь молчание — знак согласия), то ли не хотел огорчать деда имевшимися у пего вескими возражениями. А Федя снова обпадсжился: ведь если крест па орловцах ставить нельзя, то нельзя и спор в пользу Гаврилова разрешать. К тому же пс известно ведь, чьей крови в .жилах елапских рысаков бол мне — орловской или американской? Федя спросил об этом у Чернышова, тог ответил, пе задумываясь:
— Поровну.
И Федя решил: «Раз поровну, значит, спор не выиграл никто, ничья!» Но ом опять поторопился с выводами, и не зря говорится, что «кобыла мерина сильнее, а утро вечера мудренее»: утром перед отъездом зашли к директору ипподрома попрощаться, там-то и ждал Федю сюрприз.
Чернышов и Смотров говорили о многом и о разном — есть чем поделиться друг с другом начкону головного завода и директору ипподрома, на котором испытываются лошади из пятнадцати хозяйств РСФСР и Украины. У каждого свои интересы, но сводятся к одному общему и главному: вырастить и выявить такую лошадь, которую бы никто не догнал ни на Центральном Московском ипподроме, ни в Раменском,
ни в Киеве, ни в Таллине, ни в Перми — везде бегут еланские рысаки, но пусть во всей красе покажут они себя на своей родине, в Саратове.
Но незаметно разговор сбился у них на годы студенческой жизни — оба, оказывается, окончили один и тот же вуз, Саратовский зооветеринарный институт. Как водится, стали общих знакомых выявлять, их много обнаружилось. О преподавателях — профессорах и доцентах, о дисциплинах — интересных и скучных, о экзаменах — сданных с блеском и благодаря «везению», и, наконец, о темах дипломных работ — оказалось, что оба писали об опыте Еланского завода, только темы были разные: у Смотрова — «Использование импортных быстроаллюрных жеребцов в отечественном коннозаводстве», а у Чернышова — «Выращивание русских и русско-американских рысаков в Еланском конном заводе».
Федя слушал без особого интереса, но вдруг встрепенулся, будто Эдик своим длинным кнутом щелкнул:
—           На госэкзамене Иван Иванович Черкасов, доцент наш, руководитель дипломной работы, задает мне вопрос: «У Куприна есть рассказ «Изумруд», читали ли вы его, а если да, то считаете ли, что масть лошади отражается на ее резвости и выносливости?» Рассказ Куприна я чуть не наизусть помнил, сразу же процитировал начало: «Четырехлетний жеребец Изумруд — рослая беговая лошадь американского склада, серой, ровной, серебристо-стальной масти...»
—           Как? — не утерпел Федя. — «Американского склада...» и — «серой... серебристо»-какой-то там масти?
—           А что ты удивляешься? Серая масть характерна не только для арабской да орловской пород, но и у американских резвачей да английских верховых встречается, об этом в «Коневодстве» специальная статья была... Она у меня где-то тут вот лежит.
—           А можно посмотреть? — Федя был столь смел и настырен, что, в общем-то, не характерно для него, потому что ему увиделась здесь вполне реальная возможность распутать, казалось бы, безнадежно запутанный вопрос.
Смотров посмотрел сверху вниз, но не обидно, даже одобрительно: мол, молодец, что такими вещами интересуешься. Подошел к шкафу, где у него стояли призы и кубки, полученные ипподромом на Волжских зональ
ных, республиканских и Всесоюзных соревнованиях, вынул потрепанный журнал — многих, видно, интересовал этот вопрос! — протянул Феде:
—           На, почитай на досуге.. Хотя я лично читал всерьез, даже конспектировал... Но все равно потом верни, сам не сможешь — через Николая Васильевича.
Федя согласно кивал головой, развернул журнал и ахнул, прочитав заголовок: «Загадка серой масти».
ГЛАВА VIII,
посвященная поимке «третьего кита»
Тот факт, что в большой беговой день еланские лошади не выиграли ни одного приза, конечно же, ни о чем не говорил, ибо каждому-всякому ясно, что это был день орловцев, а из русских рысаков выступали лишь те, что выращены не на конезаводах, а на колхозных и совхозных фермах. Тем не менее Чернышов был раздосадован, он умело скрывал свое огорчение, хотя оно и прорывалось иногда.
Тут ведь в чем дело? Еланский завод — не просто один из самых крупных в стране по разведению русской рысистой породы, он — самый крупный и самый прославленный, он сравним с такими, как Хреновской завод (там заводятся, разводятся орловские рысаки), как «Восход» (чистокровные английские), Терской (арабские), имени Комсомола (ахалтекинские). Специалистам это очень хорошо и очень давно известно.
Вот если не специалиста даже, а просто рядового любителя-лошадника, живущего хотя бы и на Дальнем Востоке, попросить быстро назвать ведущий конезавод страны, ему наверняка первым на язык подвернется — Еланский. Велика слава, велика заслуга этого хозяйства, но вот беда: в последние годы все сильнее и сильнее теснят его другие. Приехал из Раменского мастер-наездник Николай Федорович Сергеев, говорит с обидой:
1— Появился новый завод в Калининской области, Волжским назван... Там три с половиной кобылы, а на же вот тебе: в прошлое воскресенье всех еланцев объехали. Даже неловко как-то... В чем тут дело, Николай Васильевич?
—           Причин несколько, поживете — увидите.
Сергееву не пришлось долго жить, чтобы увидеть,
сразу же понял все, как только поинтересовался, где ему ночевать во время командировки. Чернышов ответил:
— У меня на диване, где же еще. Правда, хмыри у меня горластые, особенно младший, ну да уж не обессудьте...
Этот парадокс все отмечают: со всех концов страны и даже из-за рубежа едут в Елань люди — кто на практику из училищ, техникумов, институтов, академий, кто выбрать себе молодняк в тренинг на Таллинский, Киевский, Пермский, Московский ипподромы, кто купить для своего хозяйства производителей или кобыл, кто просто поинтересоваться работой, опыт перенять у знаменитых еланских коневодов, а остановиться негде — нет хоть какой-нибудь комнатенки для приезжих. «Барский» дом, в котором жили Малковы, был запущен и негоден для постоянного обитания, хотя и срублен из добротного красного леса. Есть, правда, гостиница в Святославне, но это почти двадцать километров. А коли так — надо, не мешкая, строить жилье и дороги, создавать нормальные условия для живущих уже в Елани и желающих здесь жить и работать — таких немало, ибо отсвет прежней славы еще не померк и еще живет в сердцах многих рысистых охотников страны страстная вера: еланцы покажут экстрамировой класс! И между прочим, вера эта зиждется на прочном основании — на объективных возможностях, которых нет больше ни у одного конезавода страны.
Елань — привольные черноземные степи.
Елань здоровый климат, с продолжительным летом, мягкой солнечной зимой.
Елань — чистая, не отравленная промышленными стоками вода равнинных рек.
Елань — разнотравье целинных, ни разу не тронутых плугом лугов, и это последнее обстоятельство — важности чрезвычайной. Пашни, сенокосы, сады — это есть в каждом хозяйстве, но найдете ли вы где-нибудь еще такой конезавод, где бы на 310 лошадей имелось 4935 гектаров пастбищ с естественными травостоями? П вопрос такой задавать нечего: Московский конный завод, например, всех-провсех земельных угодий имеет 2300 гектаров — на 380 лошадей и 2500 голов крупного