Табуны в Междуречье, стр-25

— Тсс-ы! — то ли разыграла испуг, то ли в самом деле забеспокоилась Аленькина. — Начальство услышит, что у меня столько живности, скажет, что во вред производству, работе.— И опять беззаботно рассмеялась, ясно:    не боится она никакого начальства, да и чего
ей бояться — она лучший конюх на самой ответственной конюшне.
Ребятишки усаживались отдельно возле памятника Аравии. Федя спросил Иванова:
—           Ты не знаешь, сорок можно научить какие-нибудь слова говорить? Я слышал, что галки, грачи, вороны поддаются дрессировке...
—           Это я тоже слышал... Надо, слышал, посадить птиц в ящик или корзину, накрыть черной материей и по нескольку раз произносить одно какое-нибудь слово. Например: «Здравствуй!»
—           Или: «Дур-рак!» — Это Гаврилов сказал, полагая, что получится смешно, однако все молчаливо осудили его, понимая: злится, что проиграл,— и на Иванова злится, и на Федю. А Федя это почувствовал, сдерзил:
—           Это слово, Гаврик, они будут произносить, как только тебя завидят.
Вот тут все засмеялись и успокоились: квиты! Но не так считал Гаврилов. Он схватил Федю за грудки и пытался повалить его на крапиву, но не осилил и сам окунулся босой ногой в жгучие заросли, отчего пришел в еще больший азарт. Завязалась молчаливая и сосредоточенная борьба, все с интересом наблюдали за ней — кто кого? Гаврилов попробовал провести подножку, но Федя был начеку, резко вывернулся, и Гаврилов упал навзничь. Федя коршуном бросился на него, прижал обеими лопатками к траве.
—           Чистая победа! — довольно объявил Эдик. И другие ребята молча одобрили.
Федя покосился незаметно на противоположный угол площадки, где хороводились девчонки, и с удовольствием отметил, что и Лена интересовалась ходом поединка.
—           Ты недозволенным приемом меня сбил, — попытался сохранить достоинство Гаврик. Никто не возражал и не соглашался, а Иванов со скрытой насмешкой поухаживал:
—           Давай-ка я тебе мусор со спины стряхну, сам- то не достанешь.
Словесная перепалка и рукопашная сшибка произошли, конечно, не по злобе, а от нечего делать — все ждали, когда явится начальство и начнется выводка.
А начальство уже приехало, находилось в конторе. Чернышов показывал гостям племенные книги, дипломы, аттестаты, призы и кубки, завоеванные в разные годы еланскими рысаками. Разумеется, посмотреть все регалии не было никакой возможности: пять раз елан- ские лошади выигрывали Дерби, двадцать раз обновляли всесоюзные рекорды, семь лошадей признавались чемпионами ВДНХ, а выигранным традиционным, именным и международным призам — несть числа, без ЭВМ не обойтись.
Гости, конечно, отдавали должное прошлым заслугам, однако больше интересовались, как дела обстоят нынче, что можно завтра ждать.
— Было добро, да давно, — обронил Степанов, Новикова добавила:
—           Прошло и травой поросло.
Чернышова не огорчили эти реплики, он ответил тоже в рифму:
—           Да, что было, то прошло, что будет — не ушло.
Ответ всем понравился, все охотно поддержали:
—           Тогда говори скорее, что будет.
—           Если не ушло, значит, увидим?
—           Увидим обязательно, пошли смотреть. — Чернышов, ладный, крепко сбитый, подвижный н резкий, рванулся было первым из конторы, но спохватился, что невежливо это, вернулся, уступил дорогу гостям.
Возле палисадничка стоял с расчехленным фотоаппаратом Биолог. Встали полукругом. Николай Васильевич снял с головы свою неизменную кипенно-белую кепку, пригладил рукой каштановые волосы. Едва дождался, пока из объектива «Киева» вылетит птичка, услышав щелчок затвора, устремился в аллею, увлекая всех за собой.
Все Малковы — от Федора Павловича до Федьки —• так похожи внешне, что и спрашивать не надо о том, состоят ли они в родстве — все на одно лицо: у всех круглые, шарами, головы, одинаковые серые глаза, посаженные непривычно близко друг от друга, п новому человеку нужно некоторое время, чтобы освоиться с не-
обычностью взгляда. Поскольку все трое Малковых си дели рядом, и сразу три пары одинаковых глаз были устремлены на руководившего выводкой Чернышова, он, представляя очередную готовую к показу лошадь, непроизвольно обращался прежде всего именно к ним, хотя понимал, что надо бы как можно больше внимания уделять гостям. Впрочем, скоро Чернышов освоился вполне, стал столь же сторожко и чутко, сколь и скрытно, наблюдать за реакцией гостей, на чью помощь и поддержку очень рассчитывал. И не смог скрыть довольной улыбки, когда первый секретарь райкома сказал, как объявил, новому директору:
—           Хотя у вас неблагополучно с кадрами почти во всех отделениях, начинать надо, я думаю, с кончасти...
Директор согласился, ответил негромко, но так, что многие расслышали:
—           Да, тем более что здесь управляющий — фанатик своего дела.
Этими фразами гости перебросились после того, как Чернышов убедил их, что грядущие большие успехи отделения обеспечиваются фенотипическими (под этим словом управляющий разумел естественные условия) и генотипическими (он имел в виду отличный производящий состав маток и жеребцов) — были бы только люди, а они тоже будут, если создать условия для их жизни и работы.
—           В Елани в недавнем прошлом было четыре особо выдающихся предка — Антоний, Бюджет, Балагур и, самое главное, — Заморское Чудо. Все потомки Заморского Чуда, дальние и близкие, сохраняют основные черты его производительности, экстерьерные особенности и конституционный тип. Это мы сейчас и увидим наглядно. Давай, Рая!.. Хотя нет, подожди, начнем лучше с кобыл, это все-таки главное звено в конно-заводском деле. Давайте Резвую Губку! — Чернышов повернулся в противоположную от Аленькиной сторону, где бригадир Людмила Шалаева с конюхом Таней Топорковой стояли рядом с нетерпеливо переступавшей с ноги на ногу лошадью, гладили ее с двух сторон, расчесывала гриву и хвост — словно невесту к венцу готовились вести.
Лошадь вела себя скромно, но явно знала себе цену и знала, что сейчас она в замечательном поряд- к е, прошла на площадку неторопливо и с достоинством.
—           Вот, — представил ее Чернышов, — дочка Умницы, у нее есть две сестры, очень на нее похожие, вот й получается гнездо. Для сравнения посмотрим Голубку, давайте ее сюда. — Чернышов дождался, когда рядом с Резвой Губкой встала еще одна лошадь — не молодая уже, спокойная, тоже знающая очень хорошо, что у нее блестящая родословная от первого до пятого рядов, в глазах ее было добродушие и любопытство. — Это дочь элитной кобылы Ух Какая, которая дала одиннадцать рысаков класса два и десять, и все одиннадцать, естественно, похожи друг на друга, ну как вот... — Чернышов замялся, увидел сидящего на коленях у отца Федю, обрадовался наглядному сравнению: — Как вот эти дед, сын и внук. Есть еще у нас семейство Аквы (эго, пожалуй, самое ценное), Аравии, чья могила перед вами, Корочки, Тачанки, Липки, Наивной, Атаки, Бравады — это все семейства (они отличаются от гнезд тем, что в них входят все потомки, а не одни лишь кобылы) выдающиеся, с большим, трудно даже предсказуемым рез- востным потенциалом.
—           Ого! — неопределенно ворохнулся на скамье Степанов. Чернышов услышал, откликнулся:
—           Да, да, Александр Матвеевич! Уверяю вас, что мы можем — и обязаны! — получать от такого маточного стада потомство, которое будет не только в стране лучшим, но которое и за рубежом никто не догонит! — Чернышов явно увлекся, но никто его за это не осудил.
—           Они что же, «гнезда» и «семейства», все разные? — Этот вопрос задал мастер-наездник Сергеев, ко сделал это, очевидно, только ради гостей: он-то сам преотлично знал, что тут за гнезда и семейства, — он приехал из подмосковного Раменского «ни за чем, просто посмотреть молодняк», как он сам выразился, но всякому понятно, что зря такие поездки не совершаются, да еще в разгар бегового сезона. Чернышов чуть приметно улыбнулся — понял подоплеку вопроса и, уже обращаясь непосредственно к гостям, приехавшим из Самойловки и незнакомым с коневодческими тонкостями, объяснил:
—           С полной ответственностью могу заверить: такого ценного маточного фонда нет ни у одного конезавода Советского Союза.
—           Ну, а папочный фонд? — сострил Биолог, засмеялся первым, но никто его не поддержал, кто не нашел
игру слов остроумной, кто даже и не понял ее. Чернышов стрельнул в его сторону жестким взглядом потемневших глаз, невозмутимо продолжал:
—           Плановую работу мы ведем через производителей четырех основных линий: Трепета, Воломайта, Га- завата и Гильдейца. Вот типичный представитель линии Трепета — жеребец Пароль от Орнамента и При- лепскоп. Давай, Рая!
Аленькина поиужнула, дернула за повод, но Пароль уперся и раздумчиво поставил уши: стоит ли идти?
—           Обиделся, — объяснила Раиса Евгеньевна, — Вывели первого, заставили ждать... А еще говорим: «Старикам везде у нас почет»... Ну, ладно, прости ты их, — Аленькина умела понимать лошадиные чувства и уверена была, что Пароль послушается ее: — Не обращай внимания, пошли!
Пароль покосился на своего конюха умными красивыми глазами, взмахнул косматой гривой: ладно уж, пошли!
—           Как видите, — объяснял Чернышов, — сух, энергичен, выразительной породности. Дети его экстерьерпо правильны, на сухих конечностях. Можете в этом убедиться... Давайте Биотопа! — Это Чернышов выкрикнул с особой торжественностью, и сразу стало ясно почему: Биотоп вышел с накинутой на спину кумачовой попоной, на которой было вышито золотом: «Большой Всесоюзный приз (Дерби). Москва, 1980 год».
Благоговейная тишина наступила, одно слово: дерби ст! Нет выше славы для лошади, венец всем победам, приз призов — Дерби! Еланский завод пять раз за свою историю праздновал такую победу: в 1939 году выиграл Летучий Голландец, в 1963-м — Гужок, в 1969-м — Тальник, в 1975-м — Гандикап, и вот Биотоп — в 1980 году.
Рассмотрев Биотопа и убедившись, что, верно, — очень он по экстерьеру на папашу своего Пароля похож, зрители начали стихийное обсуждение.
—           Мать его Бастилия у нас в Раменском бежала, — сообщил Сергеев.
—           И Пароль гам же карьеру начинал, Большой Всероссийский выиграл, — добавил Николай Глухов.
Глухов вышел на площадку, встал около Биотопа, который, хоть и имел на плечах королевские одежды, держался в высшей степени скромно.
—           Я энаю его с младых ногтей, как говорится... Вся жизнь Биотопа прошла на моих глазах...
—           Не скромничай, Николай, — вмешался Чернышов, — не только на твоих глазах, а, главное, — в твоих руках.
—           Ну, это ладно... Выиграл-то он Дерби не в моих руках, в тот день вожжи держал мастер-наездник Евгений Павлович Мосеенков, но, правда, мои советы он учел... Не подумайте, что я хвастаюсь, Мосеенков работает с нашими лошадьми много лет. Приезжает сюда из Москвы несколько раз в год, и мы все подробно ему рассказываем — я, Григорий Иванович Чернышов, Иван Александрович Иванов. Мосеенков понимает: кто лучше заводских наездников знает особенности молодых лошадей! Вот ведь был у нас Гандикап, тоже сын Пароля, полубрат Биотопа. Тот в любом возрасте был одинаково силен — и двухлеткой, и в три года, и на Дерби, и в Призе Элиты. А Биотоп, хоть и полубрат, другой совсем уродился. Был он жеребенок сухонький, подтянутый, с него в раннем возрасте спрашивать резвость было нельзя. Я посоветовал Мосеенкову поберечь Биотопа, учитывая его сложение, до трех-четырех лет. И Евгений Павлович меня послушался. Трехлеткой пустил его лишь в конце сезона — выиграл в октябре приз «В честь Всесоюзного дня работников сельского хозяйства». Зато четырехлеткой Биотоп был первым во всех девяти призах, в которых выступал, в том числе и в Дерби...
'Чернышов продолжал выводку. Показанные уже лошади возвращались в конюшню, им навстречу шли новые. Встречаясь, лошади раскачивали головами, словно раскланивались в приветствиях, а может, и правда, здоровались они да удачи друг другу желали, все они тут с самого раннего детства знакомы и дружны, а многие и в родстве состоят.
—           Смотрите, еще один сын Пароля, жеребец Белый Парус, ну до чего же похожи! Как... — Чернышов посмотрел на Малковых, но воздержался от сравнения, боясь ненароком обидеть их. — Жаль, не можем показать Гандикапа, мы его сдали в аренду на другой завод.
'Вывели серого Аметиста.
—           Сын преждевременно павшего серого же Тальника, представляет линию Воломайта. Смотрите: крупный, глубокий, дельный жеребец с хорошей линией верха, на правильно поставленных сухих конечностях.