Табуны в Междуречье, стр-26

—           Еще один серый! — восторженно воскликнул Федя, когда вывели нового жеребца.
—           Кунжут это! — узнал Сергей Чернышов, четырехлетний сын управляющего.
—           Да, — подтвердил отец. — Представитель линии Газавата. Глубокий жеребец, детей дает правильных, сухих, костистых, жаль только, что они наследуют его близорукость. К сожалению, так распорядилась природа, что потомкам передаются не только лучшие качества, но и пороки родителей. Был у нас изумительный жеребец Жест, все о нем слышали, он первым в СССР прошел милю резвее двух минут. Хорошие у него и дети были, но многие наследовали экстерьерные недостатки отца, особенно мягкую спину и запавшую поясницу...
Последним из конюшни жеребцов Раиса Егоровна вывела темно-гнедого Айсберга. Он приплясывал на ходу, ржал, всячески красовался. А поднялся на покрытое белым песочком возвышение — замер в величественной позе.
—           Как нарисованный! — не сдержал восторга Федя.
А Айсберг, видно, не в первый раз пришел сюда и,
видно, много о себе понимал, косил на людей горячим глазом, словно спрашивал: «Ну, каков я? Отвечайте скорее!»
Чернышов ответил мрачным голосом:
—           Это Айсберг, продолжает у нас на заводе линию Гильдейца и продолжает из рук вон плохо, перспективного потомства не дает. Будем его выбраковывать.
Айсберг не понимал человеческого языка, продолжал гаерствовать и воображать — крутил головой, вставал на дыбки, смотрел на всех надменно, свысока. Но может статься, Айсберг почувствовал, что отношение к нему изменилось, а почему это произошло, не понимал, и желал во что бы то ни стало утвердить себя в прежнем положении фаворита и лидера конюшни.
Показом Айсберга начкон-управляющий, похоже, намерен был закончить выводку, однако последовал вопрос:
—           А что с Блеском?
—           Он в Москве, на Центральном ипподроме, в конюшне Мосеенкова.
—           Но что с ним?
—           Рассыпался... — Чернышов горестно развел руками.
—           То есть как это — «рассыпался»?
— Уложили жеребенка, — уточнил начкон. Ему, конечно, вопрос этот о Блеске — ножик острый. Уж _ес- ли люди, далекие от тонкостей коневодства, для которых большинство названных сегодня «семейств», «гнезд», «линий» да кличек, кроме разве что Гандикапа да Биотопа, решительно ни о чем не говорит, то о Блеске наслышан каждый — портрет его с темной со звездочкой во лбу головкой совсем недавно в газетах и журналах был напечатан, в «Огоньке» большая статья, а в ней сказано категорично: «Блеск у нас один», причем «у нас» — это не в Елани лишь, это — во всей нашей большой стране!.. И вот: «...рассыпался... уложили жеребенка».
Какие же огромные и счастливые надежды возлагал Николай Васильевич Чернышов на Блеска еще месяц назад!.. Помнится, он как-то после возвращения табуна с пастбища подошел к праправнучке Заморского Чуда, тринадцатилетнен кобыле Белой Березе, угостил ее конфеткой, спросил 'очень серьезно:           «Ну что, дочь
Баллады и Билла?.. Оправдает твой сынок имя, блеснет?» Сам же и ответил: «Блеснет, обязательно блеснет, разменяет заколдованные две минуты!»
Все основания питать эти надежды были. Отличная родословная, внешние данные — среднего калибра, породный, сухой, правильного экстерьера, на редкость продуктивный ход уже в двухлетием возрасте выдвинули его в число особо перспективных рысаков. Как и с Биотопом, мастер-наездник Центрального Московского ипподрома Мосеенков с выявлением возможностей Блеска не спешил и сделал ему серьезное испытание лишь 15 августа 1982 года,-когда записал его в традиционный Приз Будущности. Блеск выиграл этот заезд п при этом установил новый Всесоюзный рекорд для рысаков трехлетнего возраста: классические 1600 метров ипподромного круга он промчался за 2.03,4, но в особым восторг приводила раскладка по четвертям: 29,5—30— — 30,5 — 33,4. Последнюю четверть Блеск шел, во-первых, без соперников и, следовательно, без необходимости выкладываться, а во-вторых, на этом отрезке был сильный встречный ветер. Ведь стоило только пройти по финишной прямой хотя бы так же, как вторые четыреста метров, и стало бы ровно две минуты!" А если какие-то доли секунды еще... Не только трехлеткам, но в заревые четыре года и даже в зрелом старшем возрас-
те ни одной нашей лошади не удавалось «разменять» две минуты в заезде (при езде специально на время это сделало несколько рысаков, а самым первым — елан- ский жеребец Жест). И все стали с нетерпением ждать летнего бегового сезона 1983 года, не допуская никаких сомнений в том, что Блеск разменяет заветную двух- минутку и первым из русских рысаков ворвется в мировую элиту. И как о деле решенном, говорили:
—           Разменяет. Давно пора.
—           Да что — один-то... Один в поле не воин.
—           Лиха беда — начало!
И вдруг обухом по голове: Блеск даже участвовать в розыгрыше Дерби не будет — не в порядке. То ли повредил ногу, то ли не выдержал нагрузок, поди знай, лошадь высочайшего класса чувствительна чрезвычайно — то слаба, как росток ячменного всхода, то хрупка, как перезрелый колос. Сейчас уж кое-кто упрекает Мосееикова за то, что он рекорд для трехлеток на Блеске установил и тем «сорвал жеребенка», надо было до Дерби поберечь. Да поди знай: проберег бы — и даже того, прошлогоднего рекорда мы бы сейчас не имели... Слабая надежда на то лишь осталась, что Блеск хоть в старшем возрасте, может быть, что-нибудь покажет... Утешение слабое, но все по-прежнему: «Блеск у нас один».
Но вот тут Чернышов заявляет свое личное мнение:
—           Вырастить несколько рысаков, которые будут стабильно пробегать круг резвее двух минут, — дело реальное. Сделать это может именно Еланский завод, ибо имеются фенотипические и генотипические обусловленности — эти два кита, но надо поймать и кита третьего: нужны кадры... Немного, в общем-то, и надо: два- три десятка человек... Тогда нас вообще никто не догонит!
Руководители района и конезавода слушают Чернышова с участием и пониманием. Про себя, пра-вда, не перестают думать: «И верно говорят про него, что чудак и фанатик он... Да, но какой хороший чудак! Какой славный фанатик! Побольше бы таких!» И уж хочется добавить: «Тогда нас вообще никто не догонит!» И ясно одно: по разным причинам в коннозаводстве страны бы- по допущено отставание, но есть потенциальные возможности поправить положение.
—           Да, вы правы, — раздумчиво, но полностью разделяя горячность управляющего, заключает первый се-
кретарь райкома партии, — развитие племенного коневодства — дело государственной важности. Усилия, затраты — все окупится. Речь идет ведь не о престиже только, хотя и престиж на мировой- арене — дело отнюдь не последнее. Ясно, что резкое улучшение уровня отечественного коневодства сулит и серьезные экономические выгоды, причем в масштабах страны.
Чернышов чрезвычайно доволен тем, как прошла выводка. Провожает гостей до машины, что стоит возле «барского» дома.
Крепко и бережно жали друг другу руки на прощание, гости благодарили за прием, обещали приезжать, помогать делами.
Солнце зацепилось краешком за щербатый гребень Еланского уремного леса, пора бы расходиться, а что- то не хочется, какой-то хмель радости и надежд будоражит. Чернышов, находясь еще в крайнем возбуждении, говорит:
—           Нет, конечно, Евгений Павлович Мосеенков хороший наездник, руки у него есть, ничего не скажешь... И, кстати, Мосеенков очень поздно на ипподром пришел,— Чернышов смотрит вопрошающе на Павла, не объясняя, почему это «кстати», — в двадцать восемь лет... Он сам рассказывал... Закончил техникум, учился в Московском авиационном институте, а один раз случайно зашел на ипподром и — все, на всю жизнь определился с профессией.
—           Да что Мосеенков, я тоже был летчиком, а пересел на лошадь, — говорит Сергеев, не сразу понявший высокую дипломатию управляющего, но нечаянно помогший ему своими словами.
—           Во-о, а ты говоришь! — обращается Чернышов снова к Фединому отцу, хотя тот и не думал ничего говорить. — Ну, ладно, ты подумай. — Чернышов в знак прощания поднимает над плечом свою широченную и тяжелую, как слиток, ладонь: — Пока, мужики, дел невпроворот.
Последние слова звучат для Павла и Сергеева подобием упрека: «дел невпроворот», а они гуляют себе вразвалочку.
—           Вы не знаете, кто это сказал: «Нет ничего прекраснее фрегата под парусами, танцующей женщины и лошади на полном скаку»? — спрашивает Павел рассеянно.
—           Не знаю, но, верно, не глупый был человек, знал толк и вкус жизни, — отвечает Сергеев. — Я не видел фрегата под парусами, но танцующей женщиной любоваться приходилось... Я Галину Уланову в разных ролях видел в Большом. И она, между прочим, в одном интервью сказала, что балеринам следует учиться изяществу движений у лошади... А-а, каково?
—           Шутка гения, парадокс...
Сергеев несогласно нахмурился:        он убежден был,
что великая актриса сказала это ответственно и серьезно, и пребывать в этом убеждении ему было чрезвычайно радостно.
ГЛАВА IX             I
О горохе, растущем при дороге,
и о снопе для перепелок
Лошади — на полном скаку, скользящие по кругу в идеально поставленной рыси, перепрыгивающие безна- тужно, словно на одном лишь желании, высокие препятствия, выполняющие замысловатые элементы выездки, танцующие под духовой оркестр на манеже цирка, — везде кажутся воплощением красоты и гармонии, везде равно прекрасны, ничего не скажешь, однако одну небольшую оговорочку сделать все же следует: не сама по себе делает все это лошадь, человек ее научил и заставил. А как, интересно, вела она себя пять тысяч лет тому назад, на воле, пока человек не приручил ее, столь же ярка ли была ее броская, дерзкая, победительная красота? Нам, к сожалению, никогда не узнать этого.
Далекого степного предка нынешней лошади мы можем лишь попытаться угадать в еще не ощутившем на себе непосредственного воздействия человеческой воли стригунке — он резвится возле матери-кобылы, козлит, валяется на спине, то и дело срывается вскачь, беспричинно взбрыкивает и взлягивает. В этом возрасте все равны. До отъема и до начала заездки жеребенок счастлив и беспечен, он не может знать, что за судьба ему уготована.
Посмотришь на лошадь и подумаешь: природа создала специально такую вогнутую спину с семью сросшимися намертво позвонками — для седла, удлинила
14.1
корду и плечи — для недоуздка и хомута, так удивительно расположила во рту зубы — чтобы животное могло безболезненно держать железные удила. Тогда, может, и пальцы все в копыто соединены для того лишь, чтобы можно было подковы навешивать?.. Может, и сердце с легкими природа подарила лошади специально такие, чтобы она была работоспособнее любого другого животного? Может, и аллюром таким — рысью, в то время как для всех естествен галоп, одарила только лошадь одну, чтобы могла она полнее отдавать свои тягловые способности?.. Стоп: вот насчет рыси — все совершенно известно, тут природа, уж точно, ни при чем — это единственно лишь человеческих рук дело.
Научил, заставил, принудил человек бегать лошадь резвой рысью, специально и породы вывел — рысистые. И если у верховых лошадей их жребий еще до рождения определен — быть под седлом, скакать, и только, то еланским рысаком судьба может по-разному распорядиться.
Резвятся, озоруют жеребята, наслаждаются беспечной жизнью возле своих матерей и не чуют того, что за ними зорко наблюдают люди, знающие толк в лошадях. Поначалу все экстерьерные пороки, большие и малые, отмечают и запоминают. Голова у всех как голова — лошадиная вроде бы, а люди различают: удлиненная и горбоносая — «баранья», а может быть в профиль еще и «свиной», «заячьей», «щучьей». Как устрое- к'.| грудная клетка, длинно ли плечо, не саблисты ли задние ноги, достаточно широки ли ганаши, высоки ли бабки — ничто .не скроется от наблюдательного глаза, и нот судьба беспечного стригунка определена: просто ли побыстрее его обломают и научат голову в хомут просовывать по первой команде или станут преподносить первые уроки (надевание недоуздка, зауздывание, подъем для осмотра и чистки копытца и т. д.) с такой лаской и бережностью, чтобы он ни в коем случае не раздражался, чтобы не пострадала ничуть его нервная система и чтобы все работы он рассматривал не как неизбежные мучения, а лишь как удовольствия и радость. Нет, вообще-то, конечно, со всеми жеребятами, даже с теми, которые определены в тягло, люди обращаются любовно и ласково, потому что желательно, чтобы и у рабочей лошади был