Табуны в Междуречье, стр-27

неиспорченный характер. А то ведь может она затаить с детства недоверие к человеку, может стать упрямой или злопамятной. Вот как Игрень хотя бы...
Да, Игрень таки нашелся, но при обстоятельствах весьма непростых.
В разгаре была сенокосная страда, на полях закончилось колошение и цветение хлебов, шел их налив, а для сельской детворы эта славная пора лета во все времена имела еще одну радостную примету: поспевал горох!
У Федора Павловича с горохом этим много воспоминаний связано. Помнится, в деревне мальчишки загодя готовились к трем важным моментам — созреванию яблок в колхозном саду, поспеванию подсолнухов и вот — к появлению зеленых стручков гороха. Об этом, конечно, хорошо знали в правлении колхоза и создавали мальчишкам всяческие трудности. Сад.обносили забором, подсолнечник сеяли где-нибудь подальше от деревни, а с горохом вовсе иезуитски поступали: запрятывали его где-нибудь посередине хлебных полей. Но конечно, меры эти были малоэффективны, мальчишки успевали все разнюхать вовремя. И уж давно люди поняли бесполезность попыток уберечь посевы.
Нынче другие времена, но горох по-прежнему для ребятишек неоспоримый соблазн имеет. Не только какие-нибудь ириски «Тузик», но и заморские «жвачки» конкурировать со стручками гороха не могут, хоть в какой бы яркой облатке ни подавались они и какие бы звезды хоккейного мира на экранах телевизоров ни жевали их.
В Еланском отделении горох был посажен при дороге, но не при главной, ведущей в хутор Соленый, а при проселочной, и притом далековато от деревни — километрах в восьми-десяти. Когда прошел слух, что горох поспел, Федя съездил с лесником Аленькиным и его сыном Геной, но как-то постеснялся нарвать побольше — так просто полакомился и матери пригоршню привез. Стал обдумывать, как бы еще одну вылазку сделать, и счастливая мысль осенила его.
Сидел он на бревнах, наблюдал, что на улице делается, и увидел, как мчится задами деревни с лугов, очевидно, оседланный конь, но без всадника. Как потом выяснилось, вырвался он из рук студентки Наташи, проходившей в Елани практику. Конь то ли напуган чем-то был, то ли понимал свою какую-то вину, но побежал не в конюшню, а к реке. Увидев это, Татьяна Александровна Чернышова положила своего Алешку в кровать и бросилась наперерез коню, захватила под уздцы. Конь взбрыкнул задом, попытался взвиться на дыбки, но Чернышова живо укротила его. И не было в этом ничего героического, как может такое событие казаться по •поэтическим строчкам Некрасова, и очень даже легко предположить, что Татьяна Александровна, невысокая худенькая женщина, при необходимости вот так же спокойно, буднично и в горящую избу войдет...
Павел Федорович спросил с некоторым удивлением:
— Зачем это ей?.. Жена управляющего, зоотехник- селекционер... Ребята малые...
А Федю это наблюдение на иное размышление натолкнуло: «Если лошади так свободно разгуливают, я могу без всякого спроса сесть на какую-нибудь да и съездить за горохом. Заодно посмотрю, нет ли где Иг< реня». Даже и самому себе Федя не признавался, что кроме гороха и Игреня есть еще один важный мотив: он понял, что научиться ездить верхом так же лихо, как Эдик, можно исключительно длительными тренировками. Каждое утро его теперь точило желание поскорее сесть верхом, Николай Васильевич никогда этому не препятствовал, но сегодня он уехал на центральную усадьбу еще затемно. Федя уж полдня прождал его, отчаялся, вот почему такое направление приняли его мысли — самовольно оседлать одного из «кормильцев». Взять седло не рискнул, а себя утешил, вспомнив наставление деда: «Главное — контакт с лошадью. Научить этому то- бя не сможет никто, ты сам должен понять и прочувствовать, что контакт с лошадью достигнут. А для этого полезно поначалу ездить не на стременах, а исключительно охлюпкой...»
Лошадь не выбирал, взял первую подвернувшуюся. Это оказался Гнедко, кличка которого полностью соответствовала его костюму: чисто-коричневый покров, без единой белой отметинки, черные хвост, грива, р е- мешок на спине.
Полуденное марево струилось волнами вверх, и за ним размыто виделась грива уремного леса и отдельные купавы прибрежных ив — они словно бы оторвались от земли, дрожа и покачиваясь. Федя знал, что это всегда так бывает в знойное время, он уж наблюдал это и раньше, а потому не удивился и не объяснил это тем лишь, что он сам подпрыгивает и дрожит, сидя верхом на Гнедко. Его бросало то влево, то вправо, хотя Гнедко шагал не шибко и мерно.
Никто не видел, как выехал Федя из деревни. И Эдик Шундеев, пасший табун маток с жеребятами неподалеку от дороги, не обратил, видно, внимания, кто это плетется шагом — может быть, подумал, что кто- нибудь из маленьких девчонок первый раз на лошадь сел. И Федя уверен был, что удалось ему выехать не- заметно, однако все время мнилось, что кто,-то пресле- дует его. Иногда он даже оглядывался назад — коротко, летуче, убеждался, что никого нет, укорял сам себя в трусости. А когда пересек неширокую сухую балку, оглянулся уж не украдкой, но весело и победно — все, ушел!
Федя осторожно понужнул лошадь — качнул по водьями и сжал туже шенкель. Гнедко затрусил рысцой. Сразу же усилились толчки, словно бы зе- мля была изрыта ухабами. Федя стал хвататься за гриву, за холку, упирался руками в спину, пытаясь выправить свое положение, но неодолимая сила влекла его вниз.
— Тпру! — спохватился Федя и почувствовал, как коснулся спиной земли. Поводья, однако, не выпустил пз рук, Гнедко встал и равнодушно, ничего не замечая или только вид такой делая, не желая конфузить незадачливого всадника, потянулся губами к придорожной траве.
Федя осмотрелся, с удовлетворением отметил, что вокруг никого нет, заправил выбившуюся из-под брюк рубаху и ухватился за гриву и хребет Гнедко. Тот был роста небольшого, Федя выжался на руках, перекинул
правую ногу, уселся поудобнее.
«Поймать рысь» трудно — это Федя усвоил раньше, легче держаться, когда лошадь идет галопом. И на этот раз ему удалось пустить Гнедко вскачь сразу же, минуя коварных рысистых подскакиваний.
Но кто бы знал, что за восторг — одному мчаться галопом по лугу! Федя словно повзрослел сразу, почувствовал себя сильным и свободным!.. И долго так мчался— пока Гнедко сам не стал сокращать прыжки. Ойа- 
саясь, что он сейчас снова начнет рысить, Федя и поводом, и движением корпуса, и шенкелями выразил решительный посыл, Гнедко понял и поддал резвее. Вот и поворот на гороховое поле, Федя потянул повод, Гнедко послушно свернул, и в тот же миг Федя почувствовал, что потерял всякую опору и парит в воздухе.
Шлепнулся на густо вьющиеся, перепутанные и превратившиеся в сплошные валки заросли гороха, успел порадоваться: «Повезло, что не на голую землю».
Очнулся он через несколько секунд. Гнедко, правда, успел за это время развернуться и подойти к лежащему Феде, отмахивался головой от мошкары, гремя кольцами уздечки, а бока, его тяжело вздымались — не передохнул, значит, еще после скачи... Он не тянулся губами к сладкому гороху, стоял словно бы в раздумье, но в фиолетовых его глазах не было тревоги, светилась лишь доброта. Федя встал па ноги, подвигал руками, головой — нигде никаких признаков боли пли ушибов.
Гнедко с пониманием смотрел н не двигался с'места. Федя без прежней ловкости, осторожно вскарабкался на него. Гнедко сам, без понукания, выбрался из зарослей гороха на дорогу и пошагал степенным шагом в том направлении, в котором только что мчался галопом.
Когда впереди показались дома с палисадниками и огородами деревни Высокой, Федя вспомнил оИзначаль- ной цели езоей поездки — о горохе. Остановил Гнедко, слез и пустил его на ту сторону дороги, где пестрел цветами нескошенный луг. Не привязал и не стреножил лошадь, только укоротил повод: после только что случившегося странное доверие было у Фсдн к Гнедко, словно теперь стал тот если не старшим, за все отвечающим, то, по крайней мере, равноправным и мыслящим товарищем, о котором нечего беспокоиться.
Опустившись на корточки, Федя срывал зеленые стручки, иногда оглядывался, замечая, что Гнедко, мирно пощипывая траву, сдвигается все ближе и ближе к реке. «Ничего, сбегаю за ним, а может, сам он вернется», — обнадеживал себя Федя.
Но не так вышло. Встал, разогнулся Федя — нет Гнедко. Домой уйти не мог — это ясно, потому что удалялся он все время в противоположную сторону. Значит, ушел вдоль реки, может быть, спустился попить и
стал невидим за кустами ивняка, — так решил Федя, но бежал по лугу с все нарастающим беспокойством. И уж всерьез встревожился и заволновался, когда увидел, что и у воды нет Гнедко. А дальше начинается уремный лес, только там он мог скрыться.
Федя припустил вдоль реки по крутому берегу, миновал несколько плетней, огораживавших запущенные огороды и сады, которые тянулись от реки к деревенскому порядку. На одном из огородов были две женщины к старик пчеловод, с которым Федя познакомился еще весной, когда ездил с Аленькиным. Старик сказал, что лошади он не видел, но не ручается, что она не прошла тут, — сам лишь .недавно приехал. Федя побежал дальше.
Заросшая, еле заметная в траве дорога, пробитая тележными колесами, уходила в лес. Федя решительно пошел по ней и сразу оказался во тьме, не понимая, то ли уже пал на землю вечер, то ли застили свет сомкнутые, глухо шумящие густой листвой кроны деревьев. Неожиданно и дорога кончилась — вывела на небольшую полянку и затерялась в зарослях папоротника, медвежьей дудки. Федя, не теряя направления, пересек поляну и снова нырнул в сумеречный лес. Стал продираться через заросли ежевики, шиповника, терна — все по прямой, по прямой, как ему казалось, шел. Спохватился, что идет незнамо куда, когда оказался на берегу глубокого оврага. Решил, что Гнедко туда не стал бы спускаться, и повернул-назад. И опять казалось ему, что идет он строго по прямой, не знал, что шаг правой ноги у человека получается несколько больше, и потому, блуждая в лесу, незаметно и неизбежно заворачиваешь чуть влево и можешь ходить долгое время по кругу, не замечая этого, в лесу все деревья и кустарники глазу неискушенному кажутся одинаковыми. Впрочем, может быть, хорошо, что Федя не знал тогда этой особенности человеческого блуждания по лесу, не ударился в панику, не испугался, как не боится маленький ребенок гулять возле ног слона. В один миг, правда, страх схватил его за сердце — это когда он снова вышел к оврагу. Нет, он не допускал мысли, что это тот же самый овраг, но тем страшнее: со всех сторон овраги, куда кинуться!..
Если умеешь в лесу прислушиваться и жить услышанными звуками, то не испытываешь особого беспо-
койства, даже если и заблудился, потерял ориентировку. Но если каждый звук заставляет задумываться — «что это?», может стать жутковато.
Федя знал, что лес здесь уремный, узкой лентой тянется, заблудиться в нем невозможно, но все равно очень обрадовался, когда вышел на открытый луг. Солнце уже село, но было еще не очень темно. Куда он вышел, в какой стороне деревня Высокая и сама Елань, Федя понять не мог, но, на его счастье, за поворотом раздалось гудение мотора, и вскоре вылетел па бешеной скорости верхом на своем «мустанге» Биолог. Увидев Федю, притормозил, воскликнул чуть не удивленно:
—           Вот кому не пропасть!.. — Он словно знал о Федином блуждании по лесу. — А что лоб ободран, с лошади сверзился? — И опять он попал в яблочко. — А где же лошадь?
—           Какая? — пролепетал Федя, и тут же осенило его: — Игрень? Он потерялся.
—           Ерунда! — хохотнув, уверенно заключил Биолог. —' Найдется, будь спок! Садись сзади, я тебя до дома домчу.
Федя безропотно сел, держась руками за круглую скобу.
Промчались мимо деревни Высокой, подъехали к гороховому полю. Федя покосился в сторону леса, куда ушел Гнедко, и сердце его сжалось: «Гнедко меня не бросил, когда я упал, а я его одного оставляю».
Не раздумывая, ткнул Биолога кулаком в спину меж лопаток, тот затормозил, оглянулся. Федя сбивчиво объяснил, что не может ехать домой, хочет переночевать у старика пасечника, чтобы утром пораньше попскату^ Йгреня. Как ни странно, но Биолог полностью одобрил такое решение, даже словно бы обрадовался:
—           Во-о, слова не мальчика, но мужа! А предков твоих я успокою, чтобы не думали они, будто тебя волки съели. — Биолог развернул мотоцикл в обратную сторону.
Пасечник не удивился, сказал:
—           Место не пролежишь — хоть на койке в избе, хоть на сеновале.
—           Только вы, дедуля, как-то там предупредите своих пчелок, что Федя — не цветок, что нектар с него взять нельзя.
—           Да, я договорюсь с ними, — поддержал шутку
пасечник, но как-то мрачновато: — На тебя они и так не сядут, издаля видно, что ничего хорошего...
.Биолог не обиделся:
—           И то правда, дед. Дал бы медку свежей качки испробовать.
Пасечник пододвинул блюдце.
—           Ну, дед,— обиделся Биолог,— можно подумать, что у тебя одна-едннственная пчела, так скупо угощаешь.
—           Рано, нет еще меда. Это я один улей ремонтировал, вот и взял рамку на пробу.
—           А-а, тогда, значит, ты мне должен будешь, следующий раз приеду с флягой.
Биолог попрощался и упылил. Пасечник проводил его недовольным взглядом, сказал: