Табуны в Междуречье, стр-28

—           И чего носится бесперечь, чего бензин жжет...
Федя попробовал защитить Биолога:
—           Природой интересуется. Говорят, он способный человек.
—           Это точно, он на все способен! — по-своему вывел пасечник, но в подробности не стал вдаваться.
По тому, какими нерезкими, замедленными были движения рук у пасечника, Федя понимал, что тот — глубокий старик, но все равно очень удивился, узнав, что ему почти сто лет. Управляться с пчелами ему помогали сын, которому было под семьдесят лет, и такого же возраста сноха. Но работали они споро, весело, в охоту.
Федя посетовал, что потерял Гнедко. Старики — отец и сын — переглянулись, вздохнули тихонько, но с печалью. Отец объяснил:
—           Очень нам лошадь нужна. У сына «Нива», но все ее восемьдесят лошадиных сил не стоят сил одного твоего Гнедко — па лошадке споро и ульи перевозить на медоносные места, и инвентарь, и по хозяйству. Управляющий, конечно, не отказал бы, Николай Васильевич — человек добрый, но мы сами не хотим. Был у нас давно еще мерин один, по кличке Голубь. Как-то вез я на нем ульи. Сгрузил два, а один на телеге еще был. И что-то напугало Голубя, он тронулся с места, а там горка была, уклон, телегу понесло, я догнать не сумел. Опрокинулась телега, улей упал и разбился. Пчелы вы- чегели п вмиг облепили Голубя, искусали до смерти. Досадная случайность, конечно, но с тех пор я никак не решусь иметь дело с лошадьми.
Говоря Биологу о том, что у него нет свежего меда, дед, как выяснилось, лукавил: для Феди нашлось целое эмалированное блюдо. Был мед прозрачным настолько, что можно было рассмотреть прилипши^ к дну чашки оторванные пчелиные лапки и крылышки, маленькие кусочки воска.
Спать Федя лег в сарае. Сено душисто пахло не только травами, но еще и теплом. А ночью ему приснился сон: ульи на опушке леса, Гнедко, разбивающий их копытами, и тучи разъяренных пчел, которые выставили свои жала и зажужжали с намерением искусать не только Гнедко, но и Федю.
Федя поднялся, 'потер исколотую бустылинкамп сена щеку. Солнце уже взошло, дед в белом халате, в белой же марлевой маске и с дымарем хлопотал возле улья. К нему вела еле приметная тропинка, пробитая ногами людей, имеющих исключительное право, — теми, кто умел обращаться с пчелами, а другим лучше не ступать на нее. Федя сторонкой и очень тихим шагом обошел деда, попрощался кивком головы и направился к лесу.
Странное дело: это был словно уж не тот вовсе лес, в котором Федя вчера так бестолково и испуганно плутал, сейчас в нем не было ничего угрожающего и неясного. Болтливая осинка на опушке. Елка, словно бы знающая некую тайну... Старая береза, чье белое чело избороздили глубокие морщины, выглядит умудренным и искушенным существом, всякое повидала, но не устала от жизни и пережитого, строго и вдумчиво смотрит на мир, что-то одобряет молча и что-то так же молча осуждает, а у молодых березок и рябинок все впереди еще, они беспечно и бездумно шелестят на ветру, шепчутся, обмениваются своими девчоночьими тайнами и ждут чего-то таинственного и важного, иногда трепетно вздрагивают от волнующих предчувствий.
Без всякой опаски, решительно и целеустремленно нырнул Федя в лесную чащу. Всего несколько шагов сделал, как увидел спокойно стоящего возле кустов калины Гнедко. Федя прибавил шаг, успел мысленно похвалить себя за то, что не уехал вчера с Биологом домой, как вдруг понял, что это вовсе и не Гнедко — другая какая-то лошадь. А где же ее хозяин?
—           Ау! Кто здесь? — крикнул Федя, лес многократно повторил его вопрос, но ответа не последовало.
Федя тихонько приближался к лошади. Увидел, что повод перехлестнулся на ветках калины, но не завязан петлей или узлом. Лошадь подняла голову, посмотрела, кто зтб идет к ней. В глазах ее не было радости или любопытства, смотрела она без ожидания и надежды, устало п словно бы виновато. Левое ухо было чуть надорвано, н по этой-то примете Федя понял: Иг реи ь! Да, и по масти, такой красивой и редкостной, можно было бы его признать, но золотисто-желтая шерсть его -не блестела, а тускло топорщилась. И вообще, Игрень выглядел жалко — стал костлявым и ронурым, в гриве и в хвосте репьи, бока в засохшем навозе.
—           Игрень! — окликнул Федя. Тот — удивительное дело! — понял обращение и заржал в ответ негромко и жалобно. Поднял высоко морду и ткнулся мягкими, бархатными губами прямо в лицо подошедшему Феде, стал беспокойно переступать ногами, словно бы желая сказать: «Я не хочу тут стоять, пойдем!»
Федя распутал повод, повлек за собой Игреня.
Вышли на луг, сизый от осевшей росы. Игрень жадно ткнулся мордой в траву, стал со вкусом хрумкать сладкие головки клевера. Клевер на лугу рос самых разных видов: красный, белый, пунцовый, а был еще и полуклевер буркунчик, рос и желтый, заячий. Вообще- то, лошади не очень жалуют даже самые лучшие клевера, если есть трава понежнее и повкуснее, но Игрень, наголодавшись, сметал все без разбору. Иногда отрывался от приятного занятия, с тревогой поднимал голову и успокаивался: «А-а, ты здесь, Федя!», — продолжал скусывать красные и желтые шарики.
Солнце поднялось уж довольно высоко, стало даже припекать. Федя решил, что хватит Игреню пастись, сводил его к реке попоить. Но он пил мало и неохотно, очевидно, потому, что клевер был влажным от росы.
Игрень немного повеселел, но ребра на боках выступали по-прежнему, вид был заморенный, несчастный. Федя взобрался на его костлявую спину, Игрень затрусил рысцой, даже и в галоп перешел.
В Елани Федю встретили как героя, а он не набрался храбрости признаться, что потерял Гнедко. Думал сделать это чуть позже, а тут случилась беда с Игренем. Он весь день отказывался от корма, неспокойно топал и скреб передними ногами, часто оглядывался на свой живот, поднимал к нему задние ноги. Потом стал то и дело ложиться и беспокойно вскакивать. Иногда ложился надолго и переваливался с боку на бок, опрокидывался на спину.
Федя сбегал к управляющему. Николай Васильевич пришел и сразу все понял:
—           Колики.
Потрогал уши и ноги Игреня — они были холодны, а рот и ноздри, напротив, сухи и горячи. Потрогал живот лошади — вздут и напряжен.
.— Чем кормил его утром?
—           Ничем, клевером.
—           По росе?
—           Да, а потом еще и напоил.
—           Еще и напоил!.. Клевер, влажный от росы, уже нельзя давать лошади на голодный желудок — вздутие его обеспечено, а ты еще и напоил. Ветряные колики, не знаю, спасем ли...
—           Как?.. Неужели?.. — Федя так испугался, что почувствовал слабость в ногах, сел на стоявший в проходе конюшни ларь с овсом.
—           Некогда рассиживаться, действовать надо энергично, может, еще... •— Эти слова управляющего подбросили Федю, он готов был куда угодно бежать, делать все, что прикажут.
А колики у Игреня были очень сильные. Он садился в позу собаки, а то вдруг падал на передние колени, а задние ноги выпрямлял.
—           Нельзя давать ложиться, будем гонять непрерывно, на корде, принеси ремни.
Пока Федя бегал за ременными длинными вожжами, Чернышов сделал Игреню подкожное впрыскивав ние, втирал в брюшные стенки скипидар. Вернувшемуся Феде велел обливать Игреню холодной водой ноги и живот.
После этого стали гонять Игреня на корде, не давая ему ложиться. Федя даже и обедать не ходил, только позвал на помощь деда — совсем на немного отлучился.
Чернышев и Федор Павлович стали вдвоем заниматься Игренем, обменивались время от времени короткими фразами, смысл которых был ясен Феде не всегда.
—           Лошадь была вконец замучена, загнали Игреня,— обронил управляющий.
—           И кто же это мог сделать?
— Кто сделал, рук-ног не оставил.
—           Найдем.
—           Да, вот на Дерби в Саратов съездим н займемся. — Управляющий, уводя Игреня в конюшню, бросил на Федю такой взгляд, от которого тот почувствовал себя сразу же неуютно. Тут же все и прояснилось.
—           Ну, давай, Федор, присядем с тобой на это бревно да поговорим. — Дед произнес это вроде бы ровным голосом, но Федя сжался внутренне: значит, известно про Гнедко, значит, ждать от разговора хорошего нечего. Дед смотрел глазами словно бы н смеющимися, Федя очень хорошо знал этот взгляд — нет, нет, ничего хорошего не жди. — Зачем ты ушел вчера в Высокое?
«Значит, про Гнедко все-таки не знают!» — пронеслось в голове как освобождение, и Федя раскованно завозился на бревне, ответил вполне бодро:
—           Игреня искать.
—           Допустим. А еще зачем?
Федя чуть встревожился такой непримиримой настойчивостью, но все еще пытался усидеть на коне:
—           Еще за горохом...
—           Так, ладно. Еще зачем? — Федор Павлович смотрел на внука в упор, видел все его смятение и настойчиво требовал признания. Федя опустил голову, молчал.
- Смотри мне в глаза.
Федя был не в силах поднять голову, смотрел в землю. Увидел около ног в пыли несколько темных ямочек. «Неужели я плачу?» — подумал и провел пальнем по глазам — да, они были влажными. И Федор Павлович это видел, но ничуть не разжалобился, наседал:
—           Москва слезам не верит, говори всю правду!
Феде ничего не оставалось, как признаться до конца, и, как только он это сделал, разговор пошел другой, совсем не тяжелый.
Вернулся управляющий, стал вместе с Федором Павловичем расспрашивать обо всех подробностях — как и где потерялся Гнедко, хорошо ли Федя искал его вчера вечером в лесу, мог ли не увидеть Игреня или,
может быть, его привели позже — ночью или утром? И много других вопросов задали они Феде, он отвечал с полной открввенностыо, а когда рассказал о встрече с Биологом, вопросов больше не было. Чернышов и Федор Павлович обменялись многозначительными взглядами, суть которых Феде не была понятна, но спросить он не решился.
Сенокос еще не закончился, а жатва ранних колосовых должна была начаться вот-вот. Хлеба радовали сердца земледельцев — что пшеница, что рожь, что ячмень, что овес... Озимые обещали центнеров по сорок- пятьдесят, да и ярь название свое оправдывала вполне.
Но главный агроном Александр Матвеевич Степанов по старой крестьянской привычке боялся сглазить удачу, не называл точных цифр ожидаемого урожая, так отговаривался:
—           Неплохой должен быть хлеб, если помах не найдет.
Словечко это помах хоть и есть в словаре Владимира Ивановича Даля, однако не в том значении, в каком Степанов употребил его и в каком’ известно оно слишком хорошо всем хлеборобам степной полосы России: вдруг как найдет с юго-востока знойный ветерок, тихий и невинный с виду — воздух становится голубоватым, вроде смога, но за два-три часа от него свянут, пожухнут хлеба, свернутся, словно червем побитые. И тогда урожай против ожидаемого сокращается сразу вдвое. Вот почему не любят степняки загадывать, помалкивают до поры. Но кажется, уж настает эта пора — заканчивается налив колоса, а иные поля уже начали желтеть.
Биолог и раньше часто наезжал в Елань, а теперь крутился тут с утра до вечера, объясняя это тем, что переводится из Святослав™ в Николаевку, и тем еще, что отпуск у него. Ну, а что в Елани можно видеть часто людей, проводящих здесь свой отпуск, — дело не дивное. Секретарь парткома Мялкин вдруг объявил:
—           Друг ко мне едет в отпуск из Сочи, просит какой-нибудь угол подыскать.
—           Из Со-чи? — переспрашивает Чернышов и испытующе смотрит на Мялкина: возглавляющий в течение
вот уже восемнадцати лет крупнейшую в районе партийную организацию, фронтовик, кавалер боевых и трудовых орденов, Петр Иванович Мялкин любит иногда в разговоре поозоровать — говорит так, что не сразу поймешь, шутит или всерьез. Вот и сейчас Чернышов засомневался: если едут из Москвы или Ленинграда отдыхать сюда — дело одно, но чтобы из курортной здравницы...
—           Да, из Сочи, вот читай письмо. — Малкин вполне серьезен. — Да ты знаешь его, это Николай Николаевич Попоузин, начальник автоколонны в Сочи. Лошадей любит очень, в прошлом году отпуск