Табуны в Междуречье, стр-29

проводил на Хреновском заводе, в Воронежской области, все там ему понравилось, одно плохо — рыбалки нет.
—           А-а, рыбалка... Тогда конечно, — окончательно верит Чернышов и мечтательно улыбается. — Рыбалка у нас что надо. Вчера я вот таких карасей поймал... Жалко, времени нет, а то бы...
—           В отпуск — не на всю жизнь, — подбросил угольков Биолог, на что Чернышов с раздражением ответил:
—           И на всю жизнь едут. Вон хоть Татьяна Топоркова. Работает, а на родину, в Москву, ехать не собирается. Да п мало лп, — Чернышов не любит эту тему, отходит в сторонку, а Степанов сообщает:
—           Между прочим, вы знаете, что, когда наш прежний директор Иван Дмитриевич Гусев, ну да вы знаете его, Герой Социалистического Труда... Да, когда он получил новое назначение в Москву и уезжал от нас, он так звал с собой Николая Васильевича в Москву, так уговаривал, но Чернышов и одной минуты не колебался: из Елани никуда!
—           Ну, Чернышов — это фанатик, — стоял на своем Биолог, однако прежней убежденности в его словах уже не чувствовалось. — А потом, знаете ли, привычка. Я, например, не думал здесь задерживаться, а теперь многие вещи в ином качестве вижу._
Последние слова Биолога слышал подошедший вместе со своим отцом Павел Федорович, пошутил:
—           Лучшее качество — это лишнее качество...
Биолог рассеянно поинтересовался:
—           У вас, шахматистов, качество — это ладья за коня, что ли?
—           А ты бы не захотел свой мотоцикл на коня сменять? — спросил его вдруг Федор Павлович.
Биолога сразу будто подменили, он вздрогнул, улыб- нулся как-то заискивающе:
—           На еланского коня — конечно... Любой рысак худо-бедно на два-три «Жигуля» потянет, а мой «мустанг» триста пятьдесят рэ.
—           Значит, готов меняться? — пристал Федор Павлович так, что сыну его это показалось даже и неприличным:
— Отец, все мы пешки в руках своих страстей.
—           Постой, Пашка, дай с человеком покалякать... Ну, а не на мотоцикл, просто так, взял бы ты коня, пусть не рысака, а «кормильца», да еще не молодого? — вопрос показался Павлу вовсе уж бестактным, и он еще раз попытался свести все на шутку:
—           Это точно, дареному коню в зубы не смотрят, его съедают и убирают с доски.
А Биолог вдруг приосанился, взглянул на Федора Павловича весьма даже амбициозно, сказал с вызовом:
—           Это точно, не умеет песья нога на блюде лежать, валяйся под столом, так, кажется, ваш любимый Александр Васильевич говаривал?
Федор Павлович не нашелся с ответом, а про себя подумал тоже словами Суворова, которые тот сказал о Наполеоне: «Далеко шагает мальчик. Пора унять!» А Биолог полностью уж овладел положением и как ни в чем не бывало говорил, улыбаясь и хихикая:
—           Слушай сюда, Павел, новейший анекдот. В ресторане посетитель потребовал жалобную книгу, потому что обнаружил в котлете гайку. Ему не дали сделать запись, объяснив: «В наш век энтээр, когда машины полностью заменили лошадей, это вполне естественно»...
Ах, как это прекрасно велось на Руси издревле: убрать хлеб и один, последний сноп оставить на поле — перепелкам! Но жали раньше хлеб серпами, косили литовками — одинаково видели все хорошо перед собой, даже и поршков, как называют молодых перепелов, не губили, и было кому сноп оставлять. А когда идет комбайн, то — «вдруг как сослепу задавит, ведь не видит ни черта». И даже на сенокосе уже пострадало несколько птиц.
Косьбу травы ведут мощные специальные машины, через несколько дней по их следу идет пресс-подбор-
щик. «Беларусь» ведет его вдоль скошенного рядка, сухое сено собирается, прессуется и увязывается шпагатом в двух местах — готовые тюки весом по двадцать пять килограммов выбрасываются легко и просто, словно выстреливаются и попадают прямо в идущую сбоку тракторную фуру. А если сено не будет прессоваться, а пойдет в стога, то его просто собирают и свозят в одно место. Федор Павлович вспомнил, что в Раменском при уборке люцерны использовались старые комбайны. Предложил этот опыт использовать здесь. Получилось: в списанных комбайнах по подсказке Федора Павловича ликвидировали все молотильное устройство (барабан, подбарабан ник), а на это место вмонтировали вентиляционное устройство, снятое со списанной сушилки, к комбайну прицепили сорокапятнкубовую тележку, которая по мере наполнения разгружается на обочине. Подборка сена пошла так весело, что прознавшие об этом колхозники из соседних хозяйств приезжали поучиться, просили у Федора Павловича разрешения воспользоваться его «рацпредложением». Федор Павлович был смущен и клялся, что он здесь пи при чем, сам заимствовал идею. Но все равно в районной газете написали, что «Ф. П. Малков щедро поделился своим опытом переустройства списанных комбайнов...». Но Федор Павлович не чувствовал себя героем, он был даже и уязвлен: на уборке его перещеголял Биолог, который придумал, как лучше защитить перепелок.
Перепелки прячутся в траве, лишь изредка оглядываются по сторонам, их охристо-рыжие головки ненадолго показываются над цветками подмаренника, ромашек, колокольчиков, клеверов и снова окупаются в густые зеленые заросли. Хорошо бегают, быстро, хотя и недалеко летают, однако предпочитают не удирать от опасности, а таиться в траве. А вот тут-то и ждет их самое страшное...
Федор Павлович с детства полюбил веселую сенокосную страду. Почему-то всегда в Телешовке сенокос был праздником, даже в тяжелые военные годы все шли па луг по-особому одетыми — старики в белых рубахах, девки и бабы в пестрых платках и кофтах, и еду повкуснее к этим дням приберегали — несли в узелках сало и вареные япца, в больших жбанах ядреный квас.
Чуть рассветает, а уже слышен стук молотков по бабкам, свист кос в росной, тяжелой траве. Косить умели в деревне все, как все без исключения умели обращаться с лошадьми, не было большего позора не уметь хорошо исполнять эти крестьянские дела, потому на сенокосе все стараются, друг перед другом выхваляются. Став в свое о к о с и в о, каждый старается рядок пошире захватить, траву пониже «брить». Федор Павлович, помнится, попервоначалу неважно .косил, нет-нет да засаживал острый конец литовки в землю или пяткой ее срезал невидимые бугорки и кочки. Дважды, помнится, бабы со смехом спутывали ему ноги травяными жгутами — в наказание за неумелость. И если воз кто неровно свил или стог криво поставил, бабы без колебаний разваливали сено, заставляли все заново вершить, и обижаться на это было нельзя.
Но сенокос не только красив и весел, это'— крестьянский труд, именно на нем скорее всего можно постигнуть, что «труд» — это значит «трудно»: уж к -полудню немеет поясница, а к концу дня и руки еле-еле поднимаешь. Усталость, однако, не угнетает — люди поют, громко смеются... Удивительная пора — сенокос! «Если песня косарей, если вид лугов, — писал в прошлом веке Григорович, — не порадует вашего сердца, если душа ваша не дрогнет, но останется равнодушной, советую вам пощупать тогда вашу душу, не каменная ли она».
Мальчишкам на сенокосе работа тоже находилась всегда. С косами, на конной косилке, на стоговании — там нужны сила и сноровка, но вот возить, сидя верхом на лошади, волокуши и конные грабли — это по силам было и самым малым деревенским детям. А забота совсем крохотных детей — выгонять из травы перепелов: брались тонкие веревки с подвешенными к ним колокольцами, бубенцами и проносились по лугу взад- вперед, несколько раз, выпугивали птиц. Делалось это в течение двух-трех дней до начала сенокоса. Перепела перебирались в хлеба. Но и оттуда их, разумеется, потом надо было выпугивать — перед началом уборки.
Федор Павлович вспомнил обо всем этом сейчас, предложил Феде и его деревенским приятелям заняться спасением перепелов проверенным способом, однако тут-то вот как раз его и опередил Биолог.
Надо признать, идея Биолога была просто блестящей. Вместо старомодного способа с веревкой он предложил запустить в небо несколько больших воздушных змеев! Это было неожиданно, интересно, весело, а главное — очень эффектно. За изготовление змеев под руководством Биолога ребята взялись охотно, дело знакомое и несложное: вощеная бумага, сухие тонкие лучинки и мочальный хвост.
Запустили их над лугом сразу несколько. По команде Биолога Федя, Гена, Гаврош поочередно стали то взмывать змеев вверх, то стремительно снижать их к траве: перепела принимали змеев за страшных хищников и, прижимаясь к земле, удирали от греха подальше. Биолог так все продумал, что птицы перекочевывали в одном направлении: из лугов в лесополосу. Заодно и посевы пшеницы и ржи «прочесали» таким же способом и выгнали оттуда кроме перепелов еще и несколько выводков куропатки.
Да, здорово Биолог придумал, голова! Федя проникся к нему уважением и доверием, держался рядом и, улучив момент, спросил:
—           Как бы мне сорочат научить говорить и мелодии свистеть?
—           Что, как в рот воды набрали? — весело поддержал разговор Биолог. Однако совета дать не мог, шуткой отделался: — Вот дятла легко обучить объясняться: по азбуке Морзе.
И Федор Павлович не мог не признать идею Биолога удачной, хотя как-то смутно было у него на сердце, стойкое недоверие поселилось в нем ко всему, что делал и говорил Биолог из Святославки. Тем не менее Федор Павлович даже на поклон пришел к Биологу: попросил «его бригаду» выгнать птиц из магазинов — так называются искусственно выкопанные и залуженные эспарцетом, ярко-розовым клевером лощины между дорогами и лесополосами. Эти неудобия отводятся для работников конезавода, чтобы они могли заготовить сено для личного скота. Косьба и здесь не вручную, а с помощью маленького, миниатюрного, можно сказать, трактора «Топ-топ». Нет, его заводская марка — «Владимирец», но зовут «Топ-топом», потому что он звук издает такой, словно лошадь скачет, топает.
Биолог великодушно согласился и магазины очистить от птиц.
—           В шахматном порядке тут участки расположены, квадратами, — подсказал Федор Павлович, а Биолог в ответ высокомерно ухмыльнулся:
—           В шахматах ценятся не квадраты, а извилины. Верно я говорю, Паша?
Павел Федорович молча кивнул головой, сказал озабоченно:
—           Опять тучи грудятся. Верно говорится:             дождь
идет не когда просим, а когда косим.
—           Ничего, от дождя крестьянин еще никогда не голодал, — ответил Биолог. Хорошо, умно ответил, но Павел не сдался, отпарировал:
—           Ранний дождь озолотит, а поздний разорит.
Федор Павлович стоял рядом с Биологом и сыном, но как бы и отдельно от них — был он чем-то недоволен, супился, отводил взгляд в сторону.
ГЛАВА X,
в которой становится ясно, когда
и при каких обстоятельствах Биолог
получил прозвище
Стойкая неприязнь к Биологу была не у одного лишь Федора Павловича, но и у некоторых других взрослых — того же Алёнькина. Во всяком случае, Федя видел один раз, как Аленышн, сидевший вечером па крылечке и игравший себе на балалайке, заметив мчащегося на мотоцикле Биолога, так раздосадовался, что порвал одну струну, сплюнул ожесточенно на землю и ушел в дом. Однако, как и Федор Павлович, Аленькин не мог бы объяснить причин своего недружелюбия, ничего конкретного нс знал, только подозревал его лишь кое в чем. Но верно говорится, что из ста подозрений нельзя составить одного доказательства, как нельзя из ста зайцев составить одну лошадь.
А Федя с Гаврошем в один из дней застали Биолога за занятием в высшей степени предосудительным — очень скверным, диким даже, занятием.
Сенокос, уборка урожая — важные моменты в жизни любого хозяйства, в том числе и коневодческого, однако самое главное в Елани та ось, вокруг которой
крутится вся ее жизнь, — это лошади, это создание и выращивание высококлассных рысаков.
Создание — это селекционная, племенная работа, успех ее зависит прежде всего от того, насколько верные, научно обоснованные выводы сделают начкои Чернышов и его ближайшие помощники-зоотехники.
А в выращивании конники выделяет основ у— кормление, содержание, трекинг — и опору — полноценный выпас, высокопитательное сено, обильные и разнообразные моционы, движение лошадей на воле. И основа с опорой тоже, разумеется, в ведении нач- кона, ибо, как остроумно сказал один философ, наилучшее время начать тренировку жеребенка — это до его рождения. Но и продолжение тренировки — дело тонкое и ответственное. Начинается она с заездки, которая состоит в приучении жеребенка к сбруе, экипажу, управлению вожжами н подчинению наезднику. Заездка