Табуны в Междуречье, стр-30

начинается с гонки жеребенка на корде (длинной веревке), зацепленной за недоуздок. После того как жеребенок научится бегать иа корде, переходят к вожжам и уздечке с удилами. Когда он и управление вожжами поймет, начинают приучать к отдельным частям беговой сбруи и продолжают вываживанис.
Работа с жеребенком требует терпения и ласкового, но настойчивого обращения, необходимо помнить все время: если, например, обругать коня, накричать на него, он так сильно огорчается, что у него учащается пульс, поднимается температура. Вот почему от заездки зависит не только вся дальнейшая судьба лошади, но и ее отношение к человеку. Поэтому-то от людей, запятых заездкой, требуется не просто умное, но доброе отношение к животному, только в этом случае можно надеяться вырастить из жеребенка хорошо выезженную и понятливую лошадь.
Первый этап заездки был выполнен еще весной и з начале лета, а вот сейчас начался второй — заездка не сама по себе, а в оглоблях и с качалкой. И тут с самых первых шагов важно приучить жеребенка правильно бегать. «Правильно» — значит рысью, а ведь природа подсказала лошади галоп как наиболее естественный н разумный способ передвижения. Хотя навык бега рысью передается жеребятам из поколения в поколение, ставить их на правильный ход приходится каждый раз как бы заново.
На первый взгляд может показаться, что это не так уж сложно — научить жеребенка одновременно выбрасывать вперед левую переднюю и правую заднюю ноги, а потом то же самое проделать другой парой ног. Насколько непросто привить этот навык лошади, мы можем судить по тому, что даже в старшем возрасте рысаки, несколько десятков раз бежавшие в призах и каждый день в течение нескольких лет находившиеся в тренинге опытного наездника, нет-нет да вдруг и заскачут галопом на кругу — сделают^сб ой (несколько прыжков), а то и проскачку (прыжков больше, чем допускается правилами), после чего с позором снимаются с соревнований, идут с понурыми головами на конюшни. Память жеребенка очень впечатлительна — так же, как у детей, и то, чему они обучаются в этом возрасте, делается их как бы прирожденными качествами. Ясно поэтому, сколь ответствен труд конюхов и наездников в период заездки.
В этом заключается заводской тренинг, продолжающийся до отправки двухлеток на различные ипподромы страны.
Все заводские наездники: Николай Николаевич Глухов, Иван Александрович Иванов и Григорий Васильевич Чернышов и их помощники — заняты этим ответственным делом. Они знают жеребят с периода их отъема еще от матерей и к каждому подходят по-осо- бому, поскольку характеры и способности у всех разные. Один сам рвется испытать свои силы в упряжке, другой не зайдет в оглобли, пока не уговорят его’ да не поощрят сахаром или морковкой, третий буянит н артачится, четвертый бестолков п никак не поймет, что от него хотят. А иные капризули не желают бежать, управляемые лишь наездником, требуют, чтобы их любимый конюх (известно очень хорошо, что рысаки любят конюхов, а не наездников) держал бы под уздцы и бежал рядом, словно наперегонки.
Словом, заездка молодняка — зрелише интересное, волнующее и веселое, в зрителях и болельщиках недостатка, как правило, нет. У каждого тренера свои методы, своя манера. Григорий Васильевич голосом строг, но его гневливость неистинная, он повышает голос так, как повышают его для острастки горячо любимого ребенка. Иван Александрович Иванов добродушно разговаривает с жеребятами, хвалит или порицает, ободряет
или совестит, п те, не понимая, разумеется, смысла слов, очень хорошо чувствуют интонацию.
Однако больше всего нравилось Феде н Гаврошу наблюдать за работой Николая Николаевича Глухова. У него чрезвычайно сильные руки —- сжатые в кулак, они, пожалуй, побольше копыта третьяка! Когда Глухов клал свою чудовищную длань на хребет годовалого жеребенка, то далее страшно становилось... Однако руки у него не только сильные, но — м я г к и е. Вожжи он держит легко, спокойно, эластично, Способность наездника имеет прирожденный характер и с годами лишь совершенствуется многотрудными упражнениями — она сродни таланту художника или музыканта. Сам Николаи Николаевич о своей работе говорит вот что;
—           Я стараюсь научить жеребейка такому легкому управлению, чтобы вожжи его могли быть не крепче рыболовной лески самого малого сечения.
Глухов говорил это ие шутя, но н с неполной серьезностью, просто для наглядности сравнил вожжи с леской, но Федя с Гаврошем приняли это за чистую монету п заспорили:
—           Самая тонкая — это ноль один, неужели не порвалась бы? — спросил Федя'.
—           Еще тоньше бывает, — добавил Гаврош, но Федя
не согласился с этим.
Решили спросить у Биолога, который сидел на скамейке и увлеченно делал что-то, повернувшись ко всем сшшой. Ребята подошли и не могли сдержать возгласа удивления: Биолог держал в руке иволгу и выщипывал из нее желтые перышки, аккуратно и неторопливо складывая их в кучку.
—           - Вы что делаете! — не спросил, а гневно воскликнул Гаврош.
Биолог рассеянно повернулся, ответил спокойно:
—           Научный эксперимент. Ом отрите, это вот перышки птички, а эти —• иволги. Когда видишь обеих птиц в полете, кажется, что они одинаково желтые, а вот если присмотреться да сравнить...
—           Это без-нрав-ствен-но! — отчеканил Федя слово, которым попрекнул весной его дед в связи с сорочьими яйцами.
Биолог остался спокоен:           .
—           Нет, Федя, ничего безнравственного... Писатель Аксаков, который про детские годы Багрова-внука на-
писал, один раз застрелил специально маленькую не- знакомую птичку, чтобы ее рассмотреть...
—           Ты живодер! — с вызовом и яростью выкрикнул Гаврош прямо в лицо продолжавшему сидеть верхом на скамейке Биологу, который теперь уж не смог сохранить самообладания, резко поднялся, затараторил:
—           Что вы, что вы!.. Постойте! Вы не думайте, что птице больно, она сейчас линяет, перья сами выскакивают, а в другое время она бы кричала от боли, кровь бы была...
—           Пустите иволгу! — Гаврош даже кулаки сжал, и Федя принял воинственную позу.
—           Да? Пустить?.. Кажется, расклад не в мою пользу получился, ладно, слушаюсь и повинуюсь, — Биолог разжал ладонь, иволга неловко, боком как-то, спланировала на землю, попыталась взлететь, но не смогла, только сделала несколько взмахов черными крыльями и нырнула в кусты.
—           Айда, Федя, позовем Глухова, пусть он этому Биологу волосья выдерет для научного эксперимента...
Ребята убежали, Биолог сел на мотоцикл, с треском помчался в сторону хутора Соленого.
Он скверно себя чувствовал. Он понимал ребят, понимал, что они не могли воспринять его поступок иначе, как бессмысленную жестокость. И он досадовал на себя за то, что не сумел найти нужных слов, а найти их можно было... Можно ведь даже было рассказать им ту историю с лосенком, которую он пережил в их возрасте, долгие годы не мог вспоминать ее без слез, пока время не затянуло кровоточащую сердечную рану... Но, и научившись спокойно воспринимать давно отжившее, Биолог не мог забыть тот случай напрочь, а вот сейчас впервые подумал, что из-за того лосенка он не просто пожизненное прозвище получил — это бы ладно, но сам огрубел постепенно сердцем до того, что вот не сразу мог понять боль и гнев двух тринадцатилетних ребят.
...Многое в его короткой жизни было впервые, а тогда лосенок впервые ощутил бесприютность и одиночество.
Он понял, что ему нужно делать, когда увидел, как кряковая утка выплыла из куги на большую воду и закрутила головой, словно пересчитывая своих чадушек. Один из маленьких зеленых комочков оказался неслухом, увернул в сторону, но мать тут же приструнила его, пребольно схватила клювом за шею и поставила в строй. Надо искать маму — это понял лосенок.
Она осталась там, в ловчей яме. Возле нее человек с ножом. Его-то и перепугался насмерть матерый лось.
Они шли, как обычно, тихо и дружно втроем на водопой, когда лосиха заметила россыпь соли на бревне, потянулась мягкой отвислой губой и вдруг рухнула вниз по шею. Ноги у нее и сильные и длинные, а все равно не смогла она выскочить: глубокая была яма. Лосиха глухо стучала копытами, билась о каменистый край поглотившей ее щели так сильно, что ее покатый зад из серого стал бурым, а короткий хвост, обычно выхоленный, был похож на пук прошлогодней травы. Уже отчаявшись, она фыркала отрывисто и устало, ноздри ее нервно вздрагивали, круглые без зрачков глаза слезились.
Старый сохатый то ли понял бесполезность своего участия, то ли совсем ничего не понял — хрупал себе тонкие побеги низенькой березки, но и не отходил, однако, от ямы. Когда вырос перед ним маленький суетливый человек, которого мог бы он шутя сбить передними ногами и втоптать в землю, лось ударился почему-то в бегство. Может, потому он так легко расстался и с лосенком, что был лосенок ему сыном не родным: прошлой осенью разрушил сохатый чужую семью — прогнал молодого, слабее его самца и, хотя лосиха не признала его и не приняла, держался всегда рядом, будто законный глава семьи.
Ничего этого не знал лосенок, и не это его печалило — ему хотелось материнского молока. Врожденный инстинкт руководил им, когда возвращался он к яме сторожко и опасливо.
Лосиха уронила на край ямы голову, подмяла одно ухо, но второе торчало Вверх — она будто прислушивалась.
А тот суетливый человек с ножом находился тоже в яме. Лицо у него было совсем не свирепым, а, наоборот, — такое, будто он собирался вот-вот заплакать. Он вонзал нож наверняка в сердце, но надо же —
слевшил, пришлось второй раз бить. Обезумевшая от боли лосиха ударила его в пах, а затем придавила к лежащему наклонно бревну всей своей массой.
Браконьер правильно выбрал место для засады: здесь редко бывают люди — только грибники да охотники по вальдшнепу. В бессезонье разве что лесник сюда может заглянуть...
Это — пиши — суд и пятьсот рублей за лосиху. Самое малое. Ну так сам виноват: не мог чисто корову прирезать...
Силы его кончились — ни мошек от лида отогнать уж не мог, ни паутину со лба снять. Заморосил мелкий и липкий, заупокойный дождь.
— Э-э-эй!
Но лес глух, не отзывается даже эхом. Глухота его просто страшна — будто вымерло все вокруг. Недавно кукушка печалилась на ближнем сухом осокоре, вороны граяли в четыре горла. Мелкий сокол, пустельга, держался неподалеку, висел в воздухе и метко выстреливал вниз — редко промахивался, без мыши или ящерицы не возвращался. А сейчас и его не видать.
Лежал навзничь. Высоко-высоко, немыслимо даже представить себе, как высоко, бесшумно скользил белой рыбкой-сеголеткой реактивный самолет, раскраивал пополам промытый голубой купол.
Коротким, как вздох, и совсем непостижимым уму и сердцу был полет самолета, а пристывший за ним к поднебесью бледно-серый поясок остался единственным свидетельством существования мира людей.
Стало вроде бы покойнее на душе, поверилось, что должен таки прийти лесник. Хотя с какой стати — «должен»?
А вот с такой стати: идет! Ишь ты, гад, — не как- нибудь, с транзистором ходит: < доносилась из леса музыка. Иди, иди, штрафуй, хапай кровные полтыщи!..
Сразу же свял, как понял, что не транзистор это — динамики на палубе идущего по Волге парохода. Совсем близко, верст пять. Крутят пластинку про пароход белый-беленький, про то, как двое, он и она, с наклеенными на носах бумажками бегают по палубе, пахнущей клевером, и хорошо им, как в лесу... Вот сюда бы их, в настоящий лес...
Музыка иссякла, как слабосильный ручеек на песке.
А лосенка мучил голод. Натолкнувшись на злой
взгляд человека, он хотел отскочить в сторону, изгото- вился для" прыжка. И тут оказалось, что лосиха не мертва и что у человека есть еще силы: она остаток жизни отдала на то, чтобы подняться иа передние ноги, а человек мертвой хваткой уцепился за черные лакированные копытца лосенка. Лосенок падал и снова вставал, задыхался и постанывал, но вытащил из ямы убийцу своей матерв. И снова наткнулся на злой его взгляд. Но это была уже злость не бессильная: глаза блеснули опаленно и сухо. Браконьер жадно закурил, выпустил изо рта огромное облако дыма, сунулся в него головой, но тут же осел на траву.
Лишь к ночи приволок человек свою перебитую ногу домой, приказал перепуганной жене:
—           Иди к свату. Черт с ним, пусть исполу, а то волки ночью сожрут.
Сват ловко все обтяпал: и тушу привез, и лосенка пригнал во двор,
Сынишка браконьера осторожно, одним пальцем, погладил лосенка, спросил тихо, давясь словами:
—           А это его мама?