Табуны в Междуречье, стр-32

—           Но Витим заводского происхождения, это нельзя забывать.
—           Да, лошадь хваткая, не подарок.
—           Какой там подарок — по сути дела, все три гита
его, если бы в первом Прокудип не схимичил, не выпустил помощника...
—           Нет, Прокудип в другом виноват: зачем он отдал Летописца помощнику? Самому надо было ехать.
—           Точно...
—           Но может, Прокудип больше в Апперкота верил?
—           Какой Апперкот, тебе солнышком головку напекло. Не видишь разве, что он ногами не владеет... В первом гите пыли наелся м в следующих подковы собирал.
—           Да, поддал он нам апперкот. Ведь знал небось что весь завод за него болеть будет.
—           Кто знал? Апперкот?
—           Ну, кто же еще... И Прокудип, конечно. Зря он на него сел, на Летописце бы запросто проехался по колесам этого фрайера Витима.
А сам Прокудип, когда улеглись страсти, говорил растерянно:
—           Не ждал я, что Витима на все три гита хватит.
—           Классный жеребенок, — согласился без особого, конечно, энтузиазма и Чернышов.
Воз!врашались в Елань на автобусе с мрачным настроением, но и с крепнущим намерением:     работать
сейчас так, чтобы через год день Дерби и в Москве, и в Саратове, и в других городах стал днем триумфа.
Федор Павлович разделял огорчения елаицев, как свои собственные, но сразу забыл о них, как только Пелагея Антоновна пересказала удивившие ее слова Би-
олота. Федор Павлович вздрогнул, как призовой конь при звуке стартового колокола, и взял.с места в карьер: помчался в контору, позвонил в Святославну участковому инспектору милиции, приглашая его немедленно прибыть в Елань «по делу, речь о котором шла раньше».
Инспектор пе заставил себя ждать, и уже через полчаса Федор Павлович катил вместе с ним на милицейском «газике» в сторону деревни Высокой. Оставили машину возле горохового поля и пешком спустились к леску. Федор Павлович шел уверенно и сразу же, по прямой, вывел на полянку, где стоял красный мотоцикл. Хозяина его, однако, не было.
—           Вроде бы горелой резиной пахнет, — потянул носом милиционер, осмотрелся п показал на черный круг выгоревшей травы. — Точно, баллон жгли, облили бензином и сожгли.
—           Зачем?
—           Вещдоки уничтожали. Какие? Разные могут быть вещественные доказательства. Браконьеры так обычно сжигают шкуру и внутренности убитого лося, да и мало ли... — Милиционер сложил ладони рупором и объявил: — Владелец мотоцикла номер пятидесяти два-тринадцать! Прошу пройти на поляну для составления протокола.
Никто не отозвался.
—           Боится. А может, не слышит. — И такое решение принял: — Вы тут спрячьтесь за кустом и караульте, а я берегом пробегусь до лесополосы.
Долго Федору Павловичу ждать не пришлось. Воровато озираясь, на поляну вышел Биолог. Решив, что никого нет, он вскочил на мотоцикл и лягнул ногой. Но только повернул ручку газа, как Федор Павлович ухватил мотоцикл за багажник. Биолог увидел это. и попытался вырваться, но Федор Павлович держал крепко. Биолог покосился на его могучую руку, чуть сдал мотоцикл назад и попытался сорваться рывком, с ходу. Взревел мотор, заднее колесо выбросило в Федора Павловича фонтан земли, никелированный пруток багажника спружинил, согнулся, что-то хрустнуло, мотор заглох. Биолог попытался было снова запустить его, но Федор Павлович вышел вперед и свалил мотоцикл вместе с водителем на землю.
Биолог неторопливо поднялся, посмотрел на Федора Павловича с напускным бесстрашием:
—           Ну, что дальше? Если взялся за грудь, говори что-нибудь?
—           Я не говорить буду, а действовать. — Федор Павлович: достал из кармана кусок капроновой веревки
Не известно, что подумал Биолог, но веревка его напугала, он сбился с избранного ироничного тона, перешел на истеричный: :
•             — Не имеете :права!
На поляну вышел милиционер, Биолог обреченно притих. И словно подменили его.
—           Вот, — он с большой готовностью, суетясь, раскрыл висевшую у- него на плече сумку. — Перепелки, куролать... Я их сеткой... В лесополосе... Хе-хе!
—           Ну и гад!: — возмутился Федор Павлович. — Это, значит, за этим ты заставлял ребятишек змеи запускать?.
—           Да, да, за этим, действительно, гад я, фуфло по последнему счету, тут без вариантов... Хотя, если бы змеев не запускали, то согласно проверенной статистике погибло бы неминуемо не меньше сорока процентов птиц, подсчитано, что при косьбе многолетних трав тракторными косилками гибнет семьдесят пять про? центов перепелок, двадцать пять — коростелей...
—           Зачем скат жгли? — перебил его болтовню ми- лиционер.
И опять Биолог признался во всем без раздумий:
—           Перья и потроха сжег... Тут ведь у меня уже обработанные тушки... Каждый ведь по-своему выполняет продовольственную программу. --- У него хватило самообладания, чтобы пошутить, однако руки его дрожали, когда он вынимал из кустарника большой зеленый рюкзак.
-— Вот это так промысел! — удивленно присвистнул милиционер. — Просто спец ты!.. Давайте, Федор Павлович, пересчитаем тушки... Уголовно это браконьерство не наказуемо, но протокольчик составим и передадим в охотинспекцию. Штрафанут хорошо, каждый перепел подороже ресторанного цыпленка табака встанет.
Биолог безропотно подписал протокол, вызвался даже донести до машины конфискованный у него рюкзак с дичью, но Федор Павлович зло вытолкнул его с поляны:
—           Допай-топай, ты нам. не родня!
V
1 1
Биолог уехал.
,              — Не понимаю, чего это он так легко расколол
ся?— сказал милиционер.
—           Жидок на расправу оказался. Как говорил Суворов, «хорош собой, статен, жаль, что в бою застенчив».
—           М-мда... Но что-то излишне застенчив, — не соглашался инспектор. — Ведь рюкзак он мог бы и не показывать.
Федор Павлович промолчал, хотя кое-какие соображения на этот счет у него были.
На ипподроме в Саратове отличились три еланские лошади серой масти, что служило, казалось, окончанием спора Гаврилова с Ивановым, во всяком случае, Гаврилов признал свое поражение. Но уже на следующее утро к Феде пришел Иванов и сказал опечалепно:
— Незаконно я у Гаврика уздечку взял. На вот, верни се. Ножик свой я могу тоже отдать, если он будет настаивать. Но только я не знаю, почитай сам. — Иванов протянул Феде вырезку из журнала и ушел.
Федя прочитал: «На страницах журнала № 2 за 1969 г. была опубликована в порядке обсуждения статья Б. Троицкого «Загадка серой масти». В ней автор утверждает, что максимальное проявление резвостных качеств у быстроаллюрных пород как-то генетически связано с серой мастью, рекомендует шире использовать серых производителей в обеих наших рысистых породах, а возможно, и в чистокровной верховой... Автор статьи, отдавая предпочтение серым рекордистам, почему-то вообще не упоминает о выдающихся лошадях других мастей. Так, гнедой Бычок в свое время был признан «лошадью XIX столетия». Другой резвейший орловский рысак — вороной Бедуин на Всемирной выставке в Париже в 1867 г. был удостоен золотой медали. Подобных примеров можно привести много».
И далее действительно приводилось очень много фактов, которые позволяли авторам (а это были три ученых из Алма-Атинского зооветинститута) сделать такой вывод: «Суммируя вышеизложенное, мы не можем разделить мнение тов. Троицкого, что проявление резвости генетически связано с серой мастью. Более очевиден другой вывод, лучшая масть — гнедая, что
подтверждается анализом резвости всех рысаков класса 2.10 п резвее».
Федя понес статью деду, рассказал, что Иванов честно вернул уздечку. Федор Павлович выслушал рассеянно, про поступок Иванова сказал, что «так и должны поступать шюперы», по, когда услышал, что уздечка-то не простая — цыганская, взволновался по причинам, Феде совершенно непонятным.
—           Ну-ка, ну-ка, давай-ка ее сюда. Да, хороша, мне такой не состряпать, что тебе модельные туфли... Шучу, шучу, я еще лучше смогу, но это же действительно — цыганская... Айда-ка к Николаю Васильевичу.
Федор Павлович вспомнил, что не так давно к управляющему приходил одни цыган с просьбой принять его па работу.
—           Мы, роме.ны, знаем толк в лошадях, — сказал он.
Николай Васильевич ответил:
—           Да, эго широкоизвестный факт. Знаю, что «рома», как вы себя называете, означает «человек». Это хорошо. Но еще я знаю, что не все рома пользуются правом и возможностью жить оседло. Это плохо.
Цыган сразу все понял:
—           Начальник, дело такое... В Россию рома поняли двумя путями: южным, через балканские страны, п они стали молдаванскими цыганами, бродягами н барышниками (занимались меной н продажей лошадей), п северным путем, через Германию и Польшу, которые поселились в Москве, Петербурге и стали жить оседло, ?то русские цыгане, я к ним принадлежу.
—           Свежо предание, рома, да верится с трудом, — испытующе говорил Чернышов, цыган в ответ обнажил и улыбке свои белоснежные зубы:
—           Во! Пушкин! Александр Сергеевич! Он душу цыган знал. Но Пушкин знал две общины — в а т р а с о в («ватра» — это' очаг), которые жили в услужении у бояр и помещиков, ублажали их музыкой и плясками, я еще — урсэров («урс» — эго медведь), которые кочевали с цепными медведями, занимались гаданиями, к .точным ремеслом, коновальством. Но Пушкин не •мял третьей общины — л и и г у р о в (от слова «лшт- г—ложка), которые выделывали деревянную посуду
п жили оседло в землянках.
—           Так что же, ты — липгур?
—           Точно, начальник!
—           А разве ты не из табора, что возле Красного на берегу Красавки встал неделю назад?
Этот вопрос смутил цыгана, его темные широкие губы дрогнули в натужной улыбке, в мазутных без зрачков глазах мелькнула растерянность. Сбиваясь со взятого тона, он спросил грубовато:
—           Так что же, начальник: ты считаешь, что я конокрад?
—           Ну зачем так... Нет, просто я беру на работу людей, хорошо проверенных. Если кто-нибудь приезжает сюда, то непременно с рекомендациями. А у тебя небось не только рекомендаций, но и прописки-то нет?.. Ну вот, а обижаешься!
Цыган пришел в себя, улыбнулся добродушно:
—           Все правильно, начальник, нельзя меня брать на работу. Но ты продай мне лошадь.
—           Пожалуйста, плати деньги в кассу и забирай.
—           Сколько платить?