Табуны в Междуречье, стр-33

—           Тебе подороже или подешевле?
—           Подешевле.
—           Тогда тысяч пять-шесть.
—           Да нет, мне бы рублей за восемьсот...
—           Таких у нас нет.
—           Какую-нибудь рабочую.
—           Рабочие не продаются.
Цыган огорчился, развернул свой тряпочный узелок, который составлял весь его •багаж:
—           А я ведь со своей уздечкой пришел, смотри какая.
—           Хороша. На дорогого коня шилась.
Случившийся при этом разговоре Гаврилов попросил продать уздечку. Цыган охотно согласился, сложил деньги в карман и, вежливо попрощавшись, отправился пешком в обратный путь.
Вспомнив о том визите цыгана, и пришел Федор Павлович к Чернышову:
—           Как думаешь, Николай Васильевич, а не может Гнедко в цыганском таборе оказаться?
—           Подозревать нельзя, а поинтересоваться стоит.
—           Тогда мы завтра с Федькой с утра пораньше?
—           Да. До Святославки можно доехать на дежурной, завтра ГАЗ-66 придет, а там с участковым... Впрочем, как знаете...
Но утром Федор Павлович увидел Степанова и по-
просился к нему в машину. По обыкновению, Александр Матвеевич сам сидел за рулем и был, как всегда, добродушен и разговорчив.
—           Вы хлеба осматривали? — вежливо, а вернее сказать, занскивзюще спросил Федя. — Подсчитываете, сколько будет с гектара?
Степанов усмехнулся:
—           У меня не только эта одна забота.
Но почему-то все же считается, что агроному вопрос об урожае надо задать непременно. Степанов привык к этому и имеет наготове стереотипный ответ.
—           Так сколько все-таки ждете с гектара на круг? — спросил учтиво Федор. Павлович.
—           Взошли хлеба — не дивись, налились хлеба — не хвались, хлеб на току — про урожай толкуй!
И после этого несколько неловкая тишина установилась в машине. Это даже Федя почувствовал и перевел разговор на другую тему:
—           Александр Матвеевич, а верно, что грач — вредная птица? Биолог говорит, что даже в областной газете писали.
—           Верно, — подтвердил Степанов. — И то верно, что Биолог вам сказал, п то, что от грачей вреда много. Помню, посеяли мы кукурузу, ждем всходов, а их все нет и нет. Что же оказалось? Грачи, как истинные землемеры, идут по рядкам, два шага сделают, тюк носом — выдергивают проросшее зерно кукурузы и в рот. Затем опять — шаг, второй и снова — тюк! До чего же наловчились! Но тут мы на них нашли управу: протравливаем семена фентиураном, грачам это не нравится. Но осенью как с ними бороться? Налетят на подсолнечное поле — будто саранча! И не столько поклюют, сколько попортят: тяжелая птица, сядет на шляпку и к земле свернет...
—           Так что же, уничтожать их будем, как китайцы воробьев? — недовольно спросил Федор Павлович. —« Сейчас, я слышал, китайцы по всему миру воробьев покупают п завозят в страну.
Степанов понимал настроение попутчиков, говорил смущенно, словно бы тут его личная вина была в чем-то:
—           Биолог вам правильно про статью в газете говорил. Работник областной охотинспекции Мосейкин очень обстоятельно все разъяснил, и он не говорит об уничтожении грачей...
—           Тогда как же? — в нетерпении перебил Федя.
Степанов покосился на него:
—           А вот так же примерно, как ты с сороками воевал. Только всех грачиных яиц достать и сварить невозможно, грачиные колонии колоссальные размеры имеют. Тут такой метод предлагается. Когда будут отложены яйца, надо дождаться заморозков. Сделать два- три выстрела из ружья или ракетницы — грачи взлетят с гнезд. Начнут успокаиваться — снова бабахнуть... Так несколько часов. Яйца замерзнут, потомства у грачей не будет. — И добавил виновато: — Куда же деваться, регулировать надо численность. Кстати, как за- ши сорочата? Растут?.. Ну вот, стало быть, вместо тех двух, погибших... Простое, не расширенное, воспроизводство получается.
В Святославке Федор Павлович и Федя зашли к участковому инспектору милиции и дальше поехали уже на его машине.             '
Жизнь щедра на радости, а одаривает ими иногда совершенно неожиданно.
Когда серый Аметист в прошлое воскресенье выигрывал Приз Элиты, то, конечно же, всякий, кто видел, как взбивается пеной его грива, как грациозно переставляет он ноги, как легко и красиво обходит своих соперников, тот непременно ощутил чувство восторга... Этого восторга ждали, смотрели во все глаза: вот стартмашина повела за собой компанию из восьми резвачей, вот она сложила «крылья» и умчалась с круга, очистив путь для борьбы рвущимся в бой опытным ипподромным бойцам, и вот ударил колокол на судейской вышке, на миг замерли трибуны в иредвосхитительном молчании... А потом... О-о, это надо видеть, что было потом! И чтобы видеть это, вставали в то воскресенье с первыми петухами, потом тряслись долгих двести пятьдесят верст в душном автобусе... А тут вот ехали себе, ничего не загадывая, ни на что не надеясь — просто на авось, вдруг каким-то чудом Гнедко здесь окажется. Выскочила машина на взлобок речной кручи и — даже шофер непроизвольно нажал на тормоза, такая вдруг дивная картина открылась: излучина, пестрый луг, и на нем спокойно, тихо пасущиеся кони... Это и все, собственно, вся «картина», только невозможно ее пересказать — как, например, не перескажешь словами картину Саврасова «Грачи прилетели», самому надо увидеть н прочувствовать вместе с художником.
Но правда, кони выглядели все же несколько необычно, Табунчик небольшой, по пестрый: взрослые коми, подсосные матки с жеребятами, стригунки, все вместе и при[ом разнообразных мастей -— соловой, светло-рыжей, вороной, серой раскраски, два пегих жеребенка, один чуоарый, II были решительно все в отличном порядке любили их. как видно, хозяева-цыгане, чьи палатки виднелись неподалеку, возле леска.
—           Гнедко нет, — рассмотрел Федя,
—           Сейчас уточним, — не терял надежды дед.
Решили поступить так: инспектор милиции е шофером останутся в машине, а Федор Павлович с внуком сходят в табор вдвоем, чтобы не возбуждать подшре- нпн и не обижать ни в чем, может быть, не повинных людей.
Возле крайней палатки горел костер, над огнем висел на треноге котсл. Вода бурлила, и время от времени наверх всплывали варившиеся целиком тушки кур, упитанных и упругих, словно туго пакачанные волейбольные мячи. Но людей не было, даже и повар куда- то отлучился.
Кто дома? — громко и весело крикнул Федор Павлович.
На его голос из-за высокой палатки вышла цыганка, нарядно одетая и жгуче-красивая — почти как Кармен, только фигурой грузновата. Увидев деда с внуком, не Испугалась и не удивилась, обратилась к Федору Павловичу:       '
Не хочешь ли судьбу свою угадать, красавец, вижу, ждет тебя удача, добудешь, что ищешь.
Что ты говоришь, Карменсита! Тогда угадай, где наша лошадь?
Цыганка не рассердилась на вопрос, но как бы огорчилась, буркнула недовольно:
4е трогаем мы чужих лошадей, а наши вон все.— Она наклонилась над коп ром, стала подживлять огонь.
Неведомо откуда набежали босоногие и черные, как галчата, ребятишки, начали привычно клянчить:
—           Дядя, дай денежку.
—           Малай, у тебя есть ножик? Дай мне.
—           Какой еще «ножик»? — опешил Федя.
—           Складной. Или какой-нибудь.
На шум вышел, медленно поспешая, тот самый цыган, что приходил в Елань устраиваться на работу.
—           Цыц, я вам! — грозно прикрикнул он на ребяти- шек-попрошаек, и те брызнули по сторонам, как конюшенные воробьи при виде пикирующего коршуна.
Федор Павлович вежливо поздоровался, извинился за беспокойство и спросил, не прибился ли случайно к их лошадям заводской меренок гнедой масти.
—           «Случайно»? — Цыган нарочито взял в кавычки зто слово. Лицо у него строгое, заросшее. Но когда он заговорил, то глаза его засветились таким весельем и лукавством, что даже и поверить трудно, что такие глаза могут быть у человека столь строгого, при смоляной бороде и усах. — Ни случайно, ни нарочно, ни невзначай! — И он захохотал, показав оскал белых зубов.
Федя обратил внимание, что зубы у него очень красивые, здоровые, ровные — один к одному, и, сам не зная почему, задал вопрос:
—           А зачем вы в зубы коням смотрите?
Цыган охотно ответил:
—           Затем смотрим, чтобы возраст определить... У лошади, как и у человека, с годами зубы стираются. Не то что у зайца, у которого зубы каждый день на сколько сточатся, на столько и отрастут. Если зайца кормить несколько дней одной травой, не давать ему веток, у него станет полный рот зубов. А у лошади посмотри на резцы нижней челюсти, и все ясно: если чашечка немного стерта — ей пять лет, стерта вовсе — шесть годков лошади, а в семь только лишь следы чашечек рассмотришь... Потом эти чашечки становятся овальными, а после десяти лет — треугольными...
Федор Павлович попытался свернуть разговор в прежнее русло:
—           Ну, я знаю, что ты мастер зубы заговаривать. Скажи все-таки: известно тебе что-нибудь про Гнедко?
Цыган осерчал:
—           Ни про Гнедко, ни про Игреня не знаю ничего.
—           Стоп, стоп! Вот ты и проговорился! — ликующе, как сыщик в кино, воскликнул дед. — Я же тебя не спрашивал про Игреня!1
Но он ликовал преждевременно. Цыган в ответ лшщ» устало улыбнулся и спокойно ответил:
—           Ты не спрашивал, а я сказал... Ну и что?
Дед не нашелся с возражением, буркнул:
—           Тогда прощевай.
Цыган, однако, не спешил прощаться, смотрел так, словно бы прицеливался, и Федор Павлович почувствовал себя неуютно, поторопился уйти, повернулся и Федю за руку потащил.
—           Постой, однако, — удержал цыган. — Не нужен мне ваш Гнедко. И Игреня я не взял, приметен он рубашкой своей и рваным ухом... Я велел без примет привести. Он привел гнедого, без единой приметы...
—           Кто «он»?
—           Ты что, не знаешь? Мотохулиган, лялякать который мастер.
—           А где сейчас Гнедко?
—           Привязан в Самородовском лесу.
—           Пойдем к машине, все повторишь представителю власти.
—           Зачем? Й к чему это, я милицию не жалую: туда легко пойти, труднее вернуться оттуда... Тот, на мотоцикле, приедет в Самородовский лес за деньгами сразу, как солнце сядет.
—           Сколько же денег он ждет?