Табуны в Междуречье, стр-35

— Главный «секрет» — не сломать лошадь в раннем возрасте. Затем — выработка скоростной выносливости. Ее можно достигнуть работой на удлиненные дистанции, особенно на полторы мили, па 2400 метров. Многогитовые, резвые и маховые работы на эту же дистанцию, двухразовая тренировка — утром па быстрых аллюрах, вечером — шагом в качалках. Уход между гитами обязателен — снять сбрую, устроить хорошее растирание, массаж, проводку, это все обязательно, это мелкие, но — «секреты». Ну, еще сборка и балансировка. У иных лошадей сборка без изменений, а у склонного к иноходи надо менять ее. Это все «секреты» на первом этапе, а на ипподромный круг выйдешь — там еще мудрее надо становиться. Тактика езды, мастерство, расчет, вдохновение, искусство — все это не громкие слова, а обязательное условие для успеха. На до- рожке не может быть шаблона — там нужно, как в шахматах, принимать мгновенное решение. Самые главные «секреты» — те, которые наездник сам для себя бережет, один знает. Ведь это не зря говорят, не в шутку: «искусство наездника». Да, эта раб'ота — искусство... Павел Федорович с таким определением был совершенно согласен. Одно его смущало: а способен ли он овладеть этим искусством? Возможно, любовь к лошади живет в нас тысячелетиями где-то в глубине подсознания?.. Если нет, то чем же тогда объяснить, что любовь эта вспыхивает в человеческом сердце столь неожиданно и столь ярко?.. И удивительным постоянством отличается она: раз связав свою судьбу с лошадью, человек сохранит глубокую привязанность к ней пожизненно — это правило, притом без исключений. Это многими писателями было замечено, а Куприн, в частности, так сказал: «Кто полюбит наше конное дело, то уж навсегда, на веки веков! Отстать от него нельзя... Истинного любителя лошади всегда будет восхищать ее стремительный бег, ее могучее ржание до самой смерти...» Светлана ни разу в жизни не соприкасалась с лошадьми, в стороне была и от мира лошадников, хотя свекор Федор Павлович работал в Раменском и был связан с ипподромом. Но Раменское—это где-то, а Светлана жила на тринадцатом этаже в Чертанове, где трудно содержать было даже кошку или собаку. Во всяком случае, даже с малым котенком было много хлопот, да и сам котенок рос в условиях явно ненормальных: когда его впервые спустили на лифте и посадили на землю, он испугался качающейся на ветру ромашки, а от воробья спасался паническим бегством под скамейку. Лошадей Светлана видела в цирке, и они для нее мало чем отличались от других дрессированных животных. Приехав в Елань, Светлана поначалу была совершенно равнодушна к мелькавшим везде лошадиным гривам да хвостам, она на одном была сосредоточена: ей казалось, что жизнь ее кончилась. Если что-то и развлекало ее, если что-то и становилось милым ее сердцу, то лишь временно, скоропроходяще. Многие заботы сельской жизни были необременительными, даже приятными, но не могли стать смыслом жизни, составить ее постоянное содержание. Однажды бригадир маточной бригады, зная, что Светлана по образованию медсестра, пригласила помочь ей ухаживать за двумя больными жеребятами. Светлана провела на конюшне, которой до этого панически боялась, полдня. — Слушай, Паша, — стала она рассказывать с несколько растерянным видом. — Значит, делаю я компресс одному жеребенку. Заходит кто-то на конюшню, меня не замечает, останавливается возле одного денника и говорит: «О, лгуина симплицитас!», что в переводе с латинского значит: «О, лошадиная простота!» Затем к другому деннику, долго и там разговаривал с какой-то лошадью, но я только два последних слова расслышала: «стултум анимал» — «глупое животное»... Что скажешь? — Кто это был? — Практикантка из Тимирязевки. — Ну и что же тебя удивляет? — Как что? Латынь на ко-нюш-не!.. Светлана ничего больше не сказала мужу, боялась даже и самой себе признаться, что не только «латынь на ко-нюш-не» ее удивила, но нечто и более существенное, о чем поделилась она с домашними несколько позже — вскоре после того, как вернулся на конюшню Гнедко. Он вернулся из леса в еще более жалком и умученном виде, чем Игрень: в струпьях, со свалявшейся шерстью, со слезящимися глазами и с понуро опущенной головой. К тому же он охромел, еле докостылял до конюшни, пьяно зашатался у входа. В те дни, что он пропадал, в семье Малковых не раз заходил о нем разговор, и каждый раз, утешая друг друга, сходились на том, что ему в лесу хорошо— корму вдоволь, работать не заставляют, а Федор Павлович и поговорку к случаю приводил: «Летом в лесу каждый кустик ночевать пустит». Но только нет, не хорошо ему было одному в лесу. Лошадь, как и собака, нуждается в человеке, в одном, определенном и единственном. У ассирийцев на этот счет, есть такая древняя присказка: «Лошади сказали: «Иди, господь с тобою!». А она ответила: «Я хочу, чтобы мой хозяин был со мною». Вспомним, что таким единственным человеком стал некогда для Черного Принца араб Агба. Ну, а для Гнедко им стала неожиданно Светлана. Она начала обхаживать его, объясняя всем: «Федя мой виноват, я обязана подключиться». Она искренне говорила это, не лукавила, но, право же, неужто без лее не обошлись бы, как обходились раньше? Тем более что поначалу она н приблизиться к лошади боялась, а на совет мужа идти так, словно бы уверена в своем превосходстве и не выказывать никаких признаков страха, отвечала: — Не могу... Ты же знаешь, что я не умею лгать... Но Гнедко был в таком беспорядке, что, очевидно, п не интересовался, боятся его или чувствуют превосходство над ним — бессловесна лошадь, не может пожаловаться, и кто смог бы заглянуть Гнедко в душу, узнать, какие такие чувства переживает он в одиночку, молча и понуро стоя в леваде?.. Светлана рискнула покормить его с-ладони ржаным хлебом. Гнедко осторожно ощупал бархатной губой, распробовал хлеб и взял его в рот. Проглотил с шумом и скосил на Светлану чуть повеселевшие глаза: «Вот вкусно!» Ободрившись таким началом, Светлана стала уже увереннее обращаться с лошадью, научилась управляться со скребницей, щеткой и суконкой, чистила Гнедко каждое утро очень тщательно. А массаж больной ноги делала несколько раз на день. Поглаживала, растирала пальцами плн кулачками в круговом направлении, потом похлопывала ладонью плашмя и ребром. Пришел как-то Чернышов, похвалил: — Надо же, блестит, как солнышко! Отъелся... Ишь, взгляд-то какой дерзкий стал... — Осмотрел ногу, вовсе удивился: — Кровообращение полностью восстановлено, отечность рассосалась... Как это вам, Света, удалось? — Я же все-такн медсестра... — Повезло «бараньей голове». Светлана обиделась: — Это, может быть, у барана гнедковая голова! Чернышов по возразил. И не улыбнулся даже, чтобы не обидеть ненароком Светлану. Загадочно человеческое сердце, а женское в особенности. И предположить невозможно было, что Светлана вдруг привяжется к Гнедко — лошади невзрачной, может быть самой скромной и невидной на всем конезаводе. Каждое утро бежала она к нему в денник, и уж не ужасали ее, как прежде, горы конских яблок у входа, не раздражали конюшенные мухи, злые и надоедливые. Совсем недавно она собиралась возвращаться в Москву, и с этим все соглашались, находили это вполне разумным, уже и билет ей был заказан. А она вдруг странный разговор затепли. Сначала заметила вскользь, что работа конюха не просто интересна, но и приятна — что может быть благороднее того, чтобы ухаживать за животным, да еще таким совершенным, умным и чистоплотным, как лошадь? Затем стала уверять, что отлично понимает Гнедко по его голосу: если он заржет продолжительно и сильно, слегка взлягивая при этом, значит, ему хорошо, он благодарит; короткое и отрывистое ржание — знак того, что он сердится; сиплым и чуть пониженным голосом он сообщает о каких-то своих крупных неприятностях... — Ну, какие «крупные неприятности» могут быть у мерина? — нечутко засмеялся Павел, и вот тут-то уж жена удивила его по-настоящему; — Знаешь, Паша, я посоветовалась с Таней, она говорит, что меня могут в любой миг доставить отсюда в роддом. Так зачем же в Москву ехать? У Тани Чернышовой вон три мальчика — все такие здоровяки! И у Наташи Алексеевой чудный ребенок, да и все, что здесь родились, — отменного здоровья дети. А это ведь самое главное, согласись? Павел не сразу нашелся что ответить. Федор Павлович, чтобы не мешать супружескому объяснению, вышел из дома, повстречал возле «главной» конюшни Чернышова, не удержался, чтобы не порадовать его: — Кажется, в Елани скоро станет девяносто два жителя. Управляющий не понял, о своем думал: — Нет, девяносто четыре. Пришла телеграмма^ из Нефтеюганска: едут к нам работать и жить Сергей На- доиенко, наездник, жена его Фая, зоотехник но образованию, а с ними еще сын. Так что девяносто... — Девяносто пять! — перебил его Федор Павлович.— И представляете, какая запись в метрике: «Место рождения — деревня Елань»! Помилуй бог, хорошо! Чернышов не выказывал своего удовлетворения, только сказал — так, между прочим! — что когда был в Москве на Дерой, то купил немецкий журнал на русском языке под названием «Гутен Таг» и в нем вычитал, что в ФРГ кончилась урбанизация и начался обратный процесс :— отток населения из городов в села. От себя Николай Васильевич добавил, что, по его личному мнению, это характерно и Для других раззитых стран, в том числе и нашей. У августа много народных названий: богатый, щедрый месяц —1 густоед да разносол, но и жаркая; однако, пора уборки — жнивеньда серпень этот месяц, а зори по утрам ярки да холодны, потому назвали его еще — зарев. 1 ; И нынешнее утро было знобким, особенно до восхода солнца — хоть пальто надевай. Раньше, говорят, в деревне жили не по часам, а по солнцу да по животным: петух запел — час ночи, второй раз — четыре часа, корова замычала шесть утра. А теперь и животные по часам день свой строят. Во всяком случае, Лена — та, про которую Алешькйн сказал, что она зелеными глазами и. рыжевато-белыми волосами на Аллу Пугачеву похожа, вчера, когда Федя сказал, что утром собирается на рыбалку, сообщила с большой точностью: — В пять тридцать мама подоит Зорьку. В шесть я ее выгоню в стадо, а в одиннадцать пойду на ту сторону речки на дневную дойку. А ты где будешь рыбачить? — Там, где баня. — Я, может быть, приду, накопай и на мою долю червяков. Хотя утро было знобким, Федя пошел на рыбалку босиком, зная по опыту, что все равно промочишь, обувь, еще и не дойдя до реки, — о росную траву. Но сегодня росы не было, земля была сухой. Тропинка, прокаленная за лето, потрескалась, стала твердой и жесткой, как мозолистая ступня, Легче было идти обочиной, только надо смотреть под ноги и не забывать чуть шаркнуть подошвой, прежде чем наступить, чтобы не наколоться об отаву. А возле бани дорога пошла мягкая, ноги утопали в пыли почти что до щиколотки. Здесь проходила дорога от конюшни на беговой круг, изо дня в день гоняют тут наездники лошадей, , шыль осела даже на темных листах придорожных высоких кустов. Река находилась рядом, она угадывалась, хотя и не была видна за высоким ивняком. Взыграла какая-то крупная рыбина, Федя вздрогнул, хотел ускорить шаг, но тут увидел отца, который стоял возле конюшни и запрягал лошадь в качалку. Кого это, интересно? Федя мог теперь уж отличать не только рыжую лошадь от бурой, буланую от саврасой, чубарую от чалой, но точно определять: вороная, вороная в загаре или караковая то лошадь, хотя всех трех можно назвать черными. Отец запряг лошадь и повел ее в поводу. На нем были кирзовые сапоги с сильно засученными голенищами. — Ты что, папа, хиппуешь? — Это чтобы ноги не томились, хочу хорошенько промять вот этого жеребенка. — А кто это? — Биотоп. — А-а, знаменитый Биотоп, дербист! — Был знаменитый, а сейчас обленился, разъелся... Отец сел в качалку, поднял вожжи. Биотоп с места