Табуны в Междуречье, стр-4

Новый Федин приятель Эдик очень сожалел, что опять проспал начало ледохода — в буквальном смысле слова проспал: так почему-то устроено в природе, что лед начинает ломаться на реке со страшным громом и треском — словно пальба из пушек идет! — непременно на рассвете, часа в четыре. Любители этого редкого зрелища, случается, ночами караулят, ждут. И Эдик решил в этом году непременно увидеть начало подвижки льда, но опять проспал, прибежал к конюшням, расположенным прямо на берегу Елани, лишь когда уж яростно полыхала утренняя заря, а льдины уж неслись по течению, правда, все равно с превеликим шумом и треском, с каким-то таинственным и угрожающим скрежетом, шорохом, журчанием. Но уже через два дня праздник кончился. Больше Эдика зачарован был удивительным зрелищем Федя, он целыми днями готов был сидеть на берегу возле кузницы, ощущая сквозняковый холодок, исходящий от голубых и яростных льдин, слушать великую работу воды. Ничего подобного никогда не приходилось ему наблюдать:              Москва-
река иной зимой вовсе не замерзала, а если и покрывалась блинчатым ледком, то таким слабым, что он стаивал совершенно незаметно, словно бы испарялся. И прочем, не только ребят, и всех взрослых жителей деревни влекла на берег неведомая сила: подобно тому, как для жителей Севера полярное сияние, а для японцев их обожаемая гора Фудзияма, для русских людей средней полосы весенний ледоход на вольной, не пере-
Гороженной плотинами реке, — всегда желанное и волнующее зрелище.
Стихло яроводье, первая талая вода, прозрачно- голубоватая и словно бы невесомая, как воздух, вылила из берегов, зашла в огород, подтопив плетень и омшаник. Прилетели скворцы, поют-ликуют: в гостях хорошо (небось где-нибудь в Италии зимовали), а дома лучше!
Федя, наблюдая за сороками, сделал новое открытие:
—           Таскают откуда-то глину в клювах и ею дно замазывают у гнезда, как горшок получается, я заглядывал, даже рукой трогал.
—           Ты не тревожил бы их, не лазил бы. Еще спугнешь! — И мать подключилась к обсуждению сорочьих забот, но сразу же и выдала истинную причину волнения: — Да и сам... Сорвешься вот с дерева...
А тут уж и дед, Федор Павлович, не утерпел, упрекнул сноху Светлану:
—           Одно у тебя на уме. Федька весь в меня, ловкий да здоровый. Посмотри, какая спинища-то у него, ровно у наездника, горох на ней молотить можно!
Сноха никак не отозвалась на это, только легкую гримасу досады мог бы рассмотреть на ее лице наблюдательный глаз, а человек, посвященный в тайны этой семьи, мог бы объяснить и причину досады: из всех Малковых лишь Светлана до самого последнего противилась переезду в Елань, и лишь она одна не выписалась из московской квартиры, а главным виновником дурацкого, на ее взгляд, решения был как раз старший Малков — дед Федор Павлович.
Как уж было вскользь сказано, Федор Павлович выглядел куда моложе, чем обычно выглядят люди, находящиеся в предпенсионном возрасте. Сам он считал, что обязан богатырским сложением своим предкам, в первую очередь отцу — волжскому крючнику, который был так силен, что на спор поднимал с земли якорь весом в двадцать один пуд (как ни считай, но двадцать один пуд — это ведь триста тридцать шесть килограммов, не всякому штангисту по силам). Обувь Федор Павлович носил сорок восьмого размера, причем шил ее себе сам. Пока не умел делать это, испытывал большие неудобства. Однажды после его долгих и мучительных примерок самых больших ботинок, какие только имелись в обувном отделе магазина, молоденькая продавщица раздосадованно сказала ему: «Знаете, папаша, вам надо пройти в отдел кожгалантереи, там у пас. поступили в продажу импортные портфели из крокодиловой кожи, вот они вам будут в самую пору». Он обиделся и Ъа «папашу» (тогда ему и пятидесяти не было, а выглядел он и вовсе юношески), и на «портфели из крокодиловой кожи», ушел сердитым из магазина, а по пути домой и осенило его: а почему бы самому не освоить сапожное дело? Оказалось оно вовсе даже и не сложным. Раздобыл нужные колодки, разнообразное сырье (для переда, задника, подошв, стелек) и необходимый инструмент — лапку, шило, клещи, молоток, рашпиль и прочее. Приобретенные за эти годы навыки как нельзя кстати пришлись в Елани — управляющий отделением, он же начальник конной чает, Чернышов, как только узнал о его сапожнических навыках, прибежал с приглашением:
—           Федор Павлович, у нас на заводе шорника нет, людей этой профессии сейчас труднее встретить, чем космонавтов... Есть, правда, в соседнем селе Николаевке пенсионер один, Василий Панфилович Черноситов, да разве набегаешься к нему. А сбруя нужна самая разная — ни уздечек, ни хомутов, ни седел.
Федор Павлович, конечно, не стал чиниться, тем более, как он сразу понял, шорницкое дело по сравнению с сапожным — все равно что плотницкое против столярного: много легче и проще. .Когда сапоги или туфли тачаешь, надо, чтобы швы были плотными, не пропускающими ни пыли, ни влаги, нитка должна полностью поднять проколы в коже, А шорницкое дело таким условием не связано, сбрую можно шить не мудрствуя лукаво: проколол кожу плоским шилом и сразу протискивай две тупоносые иглы с двух противоположных е горой, затягивай обеими руками стежок.
Нехитрым этим делом — вперед иголку, взад иголке, через край — был он занят, соединяя подготовленные загодя суголовный, налобный и нащечный ремни у щечки, когда подсунулся к нему с вопросом внук:
—           Дедуля, а правда, что сорока — вредная птица?
Федор Павлович озадачился: помнится, в Москве
горок вовсе нет, и кто-то объяснял, что будто бы птица
эта была когда-то в Москве проклята — то ли за то, что унесла у великопостника лепешечку с окна, то ли за то наказана, что выдала боярина Кучку... Федор Павлович понимал, что вдаваться в подробности о великопостниках и о боярине Кучке, жившем много столетий назад, небезопасно: настырный Федька новых вопросов на задает, потому избрал выжидательную тактику, сам спросил:
—           А кто это тебе сказал?
—           Эдик.  
—           А ты откуда прознал? — повернулся дед к Эдику Шундееву. Тот охотно объяснил:              ,
—           От фельдшера.
—           Эка... Нашел знатока.
—           Фельдшером он только работает, а так-то он настоящий биолог, его даже дразнят так — Биологом, он в Саратове университет имени Чернышевского закончил, сам он говорил это, а еще говорил, что учителем в школе хочет стать.
—           А чего он сюда все шляется, что потерял здесь?
—           Не-е, ничего не потерял, он ходит сюда из Свято-
славки то на охоту, то собаку свою натаскивать, да и лошадей он тоже любит. А про сороку говорит, что сильно вредная она — хищница, зорит гнезда мелких птичек, даже цыплят со двора таскает.       1
Федор Павлович слышал когда-то краем уха, что сорока разных насекомых уничтожает, что не только I1! вред от нее, однако посчитал непедагогичным возражать, согласился:
—           Раз в университете имени Чернышевского занимался и учителем хочет стать, значит...
—           Значит, можно нам гнездо сорочье разорить?
ликующе и напрямую задал Федя вопрос, ради которого они, с приятелем и пришли к деду.
—           Учителей надо слушаться, помилуй бог! — Не добавь дед любимого суворовского присловья, можно было бы понять так, что он против разорения гнезда, но «помилуй бог» — вроде как бы на шутку сводило.
Ребятишек ветром сдуло.
Эдик Шундеев был жителем исконно деревенским— в Елани родился, в Елани и все свои двенадцать лет прожил. В городе несколько раз бывал, но не
любил и боялся его. Отец Эдика работал шофером на - Колхиде», приспособленной для перевозки лошадей: с пики кузова оклеены войлоком и поролоном, пол обит рифленой резиной. Конечно, это не простые лошади —  высококлассные рысаки, каждый из которых дороже «Колхиды» стоит. Отец возил их на ипподромы и в Саратов, в Киев, в Москву, несколько раз и Эдика орал с собой.
Больше всего не понравилось ему в Москве. Много непрестанный гул, непонятные и пугающие шумы и звуки, бешеное движение. Отец, на что уж опытный водитель, и то оробел. Эдик очень хорошо запомнил случай, когда на одном из перекрестков шофер какого-то автобуса, высунувшись в окно, стал орать на отца: «Куда прешь, дурья башка!» Отец сам был мужик не промах, мог отчитать любого-каждого в Елани, и там растерялся, стал как-то униженно улыбаться и торопливо сдал машину назад. Несколько лет прошло уж с той поры, но та униженная отцовская улыбка навсегда вошла в душу Эдика, и воспоминание о ней неизменно ранило его детское сердце, вызывая слезы негодования и бессилия. Правда, к жителям столицы, за исключением того грубияна шофера, Эдик сохранил отношение уважительное и даже восторженное: в уличной неразберихе и кутерьме, когда кажется, что все машины и троллейбусы правят точно на тебя, москвичи ловко и бесстрашно скачут на перекрестках, словно бы даже и не глядят по сторонам, а никогда не оплошают, не попадут под колеса. Может быть, поэтому Эдик первым из всех еланских ребят подружился с приехавшим из Москвы Федей Малковым.
Это было большое откровение. Федя, коренной столичный житель, оказался неумехой и растяпой — он даже хозяйской козы боялся, даже с гусаком униженно, словно бы приветствовал его — боялся, как бы тот не щипнул его. И прыгать с крыши саран на лыжах он робел, а в Елани не боялись этого фи ч идпиа даже дошколята. А когда Эдик привел своего нового друга и его отца на конюшню, то оконча- I < с! ы ю почувствовал душевное облегчение: оказывает- • н, даже в Москве есть такие люди, что не умеют лошадь взнуздать!.. Федин отец — спортсмен, кандидат и мистера спорта по шахматам — испугался зайти в | вник, а. сам Федя во время кормления лошадей спрятался за ларь с овсом, хотя ему решительно ничто не угрожало.
И уж даже смешно стало Эдику, когда Федя признался, что ни разу в жизни не видел живых лошадей: в Московском зоопарке есть жирафы, бегемоты, слоны, даже редкие, недавно открытые африканские кабаны под названием бородавочники, а лошади — только пони да какие-то «прижевальские», не настоящие вроде бы как...
Когда Федя с изумлением увидел первый раз в жизни сороку и спросил, зачем ей такой длинный хвост, Эдик уже не смялся — понимающе и покровительственно стал относиться к своему новому другу. Правда, про себя все же ужасался, когда Федя не мог никак отгадать загадку:               «Рябо, да не пес; и зелено, да не лук; вертится, как бес, и повертка в лес».
Федя удивлялся:
—           Неужели такая смелая она птица, что прямо
возле дома гнездо строит?
Эдик терпеливо объяснил:
—           Она вообще около людей любит держаться. А тут с одной стороны продовольственный склад — помойка, с другой — сад, где вот-вот малиновки, соловьи, чижи, трясогузки и другие мелкие птахи начнут птенцов выводить, а ей и любо!
Вот тогда и приняли решение не дать сорокам житья.
Столкнуть гнездо с веток оказалось делом нехитрым, но уже на следующий день оно было почти вновь восстановлено. Снова стряхнули до последней ветки. Сорочья пара в ответ на это начала строить сразу три жилья: одно — на той же сливе, второе — на яблоне, третье — на высоком вязе.
—           Бесполезно сражаться, — решил Эдик.
—           А как же мелкие птахи? — Федя чуть не плакал.
Эдик помолчал, подумал, нашел решение:
—           Надо с Биологом посоветоваться. Он в этом деле большой спец.
А весна уж хозяйничала вовсю: на голом темечке пригорка появились желтенькие цветы, глазастенькие и приглядчивые, Федя думал, что это одуванчики, но Эдик сказал, что называются они мать-и-мачехой. Над пашней зависали жаворонки и кувыркались большекрылые птицы-пигалицы, или чибисы, а по Эдикиным сло-
ним, «татарские воронихи». В саду, неподалеку от ели- |ц.| с гнездом сорок, расцвело одно деревце — абрикос. Феде доводилось в Москве есть свежие абрикосы, курагу и урюк; ему думалось, что растение это живет где- то на юге, может быть даже в субтропиках, и очень был удивлен, не совсем поверил даже Эдику, но и Ленькин подтвердил, что это настоящий абрикос, и объяснил попутно, что зацветает он раньше вишни и яблонь и из-за этого иногда попадает под заморозки, но каждый год плодоносит. Федя подолгу разглядывал беловато-розовые цветочки и изумлялся тому, как много пчел на них собирается. Хитрый абрикос: хоть и рискует, так рано зацветая, зато при опылении у него нет конкурентов, один на весь сад. Пчелы перепрыгивают с ветки на ветку, довольно урчит шмель, добросовестно обрабатывая соцветия, порхают бабочки — пир идет горой, деревце гудит до заката солнца.
Биолог из Святославки был весь «фирмовый»: на груди «Мальборо», на ягодицах — «Лее». Но так выряжался он только во время приезда в Елань, а на центральной усадьбе, где он работал, ходил в скромной тройке и при галстуке.