Табуны в Междуречье, стр-5

С еланскими мальчишками был он свой в доску, даже угощал желающих сигаретами с фильтром. И нрав был Эдик — «большим спецом» оказался Биолог', сразу же разъяснил:
— Есть такие птицы, польза которых бесспорна. Вон синичка, например. За сутки она съедает столько вредных насекомых, сколько весит сама — три тысячи шестьсот гусениц! И еще в тринадцатом веке было это известно: Людовик Баварский обнародовал закон, гласивший, что «тяжкий штраф ждет того, кто поймает синицу, усердного ловца насекомых». Что же касается сороки, которая, как известно, является кумой вороне, то о ней надвое можно сказать: ест она червей, улиток, мелких вредителей сада и огорода, но и гнезда полезных птиц пустошит безжалостно. Подсчитано учеными, что в конечном итоге сорока приносит природе и людям не пользу, а вред.
Хорошо говорил Биолог, интересно было его слушать. Федя даже пожалел, что тот замолк, задал вопрос:
—           А почему она называется так — сорока?
И на этот вопрос Биолог из Святославки дал ответ весьма вразумительный:
—           Учеными доподлинно сие не выяснено. Есть две версии: первая — название птицы произошло от слова «стрекотать», поскольку уж очень сороки болтливы, а вторая — от слова «строкатый», что на древнерусском языке означает «пестрый». Выбирайте любую версию, какая больше нравится.
Эдик задал вопрос практического характера:
—           Как бороться с ней?
—           Лучше всего — устраивать Аустерлиц, то есть полное уничтожение. Но среди вас ведь нет Наполеона, уничтожить сорочью семью непросто. Значит — надо оставить ее без потомства.
—           Яйца украсть из гнезда?
—           Украсть .— не поможет, она новые снесет. Надо взять их, а вместо них подложить фарфоровые, как в Англии делают.
—           Где же взять их, фарфоровые-то, нетто в Саратов ехать? Да и там вряд ли купишь...
—           Верно. А ты парень башковитый. — Биолог торжественно погладил Эдика по соломенно-белой голове. — Тогда вот как можно поступить: сварить яйца вкрутую и снова положить — пускай сидит на них два месяца 1
—           Гениально! — восхитился Федя. Биолог в ответ снисходительно улыбнулся и добавил:
—           Да, но не больше.
С тем и распрощались.
Самое большое гнездо сороки соорудили на яблоне, и ребята решили, что оно и есть настоящее. Но когда проверили, увидели, что ошиблись — так, кое-как, наспех набросаны сухие палки вдоль и поперек, а самого гнезда нет.
Прежде чем лезть на второе, решили точно выяснить, которое из двух ложное п которое истинное. Спрятались па подловке дома, стали терпеливо наблюдать за поведением птиц. Скоро все стало ясно: па вяз обе сороки летали часто н с громким стрекотом, а про то, что па сливе, почти что забыли. Так ребята и сразу I            думали; вяз высокий, до гнезда - камнем не докинешь, слива прямо возле дома стоит — опасностей подстерегает много.
Эдик полез на вяз. Федя наблюдал за ним, с завистью отмечая, что он бы так ловко перебираться с ветки па ветку не смог, пожалуй что, вообще бы не залез, л то и свалился бы на землю, чего доброго.
Эдик добрался до гнезда, запустил руку под «крышу» из веток и травинок, крикнул раздосадованно:
—           Объегорили нас!
Федя не мог поверить:
—           Щупай хорошенько, быть не может!
Но Эдик уже торопливо скользил вниз. Спрыгнул, погрозился:
— Ну, сорока, береги свои хвост!
На сливу лезть было нетрудно, даже Федя забирался уж не один раз, правда, каждый раз либо одежду рвал, либо руки в кровь рассаживал о бессчетные острые колючки, которыми усажены и ствол, и ветки тонкого и гибкого деревца.
На этот раз ошибки уж не было, Эдик подал четыре зеленоватых в частых крапинках яичка.
Сварить попросили Федину мать, но она рассердилась:
—           Больше мне заняться нечем, как с вами играться.
—           Тетя Света, — учтиво попросил Эдик, — это не игрушки, надо помочь маленьким птичкам потомство вывести.
—           Каким таким «маленьким»?
—           Разным. Синичкам, соловьям, иволгам.
—           Разве соловьи и иволги тут есть?
—           Есть, есть! — горячо заверил Эдик. — Вернее, скоро прилетят, вместе с кукушкой, эх и поют!
Мать поверила, согласилась сварить сорочьи яйца, по лицо у нее оставалось хмурым.
Тут надо напомнить, что Федина мать постоянно пребывала в мрачном настроении, потому что приехала в Елань против своего желания, просто уступила настояниям мужа и свекра, Фединого деда. Собственно, в свекре и было все дело.

Отец Светланиного мужа, Федор Павлович, не был коренным москвичом: детство и юность до пятнадцати лет провел в деревне. Школу заканчивал в первый послевоенный год уже в Москве. Робко себя чувствовал среди бойких столичных мальчиков, стеснялся даже имени своего: было в классе несколько Игорей, были Ким, Сталь, Натан и только он один — Фе-едя... И о том, где родился, избегал говорить: стыдился признаваться, что родиной его была деревня с неприличным почти названием — Телешовка. И поступить после школы решил в сельскохозяйственный институт, но — на факультет механизации, не сжег за собой мостов, оставил возможность выбора: промежуточная специальность позволяла работать и в городе и на селе. Так потом и получилось: жил в Москве, а на работу ездил в Раменское, где есть ипподром для рысаков и сельскохозяйственные угодья. Постепенно смирился — москвич так москвич. Но только - времена вдруг — именно вдруг, неожиданно! — изменились, и стыдным недавно казавшееся имя Федя зазвучало вдруг совсем по- новому, кто-то вспомнил, что так звали гениального русского писателя Достоевского, а сын Павел назвал так своего первенца, объяснив: «В русской традиции — в честь деда, и само по себе красиво — Федор!» И перестал он стесняться своей Телешовки, затерявшейся где-то в ладонях приволжских степей, но хвастал этим, вспоминая к случаю старинную русскую поговорку: «Родима деревня краше Москвы». А кроме поговорки еще многое вспомнилось, и знакомые его уроженцы столичных городов с завистью слушали рассказы Федора Павловича об идеально чистой речке Свияге, о колокольчиках и тюльпанах в пойменных лугах, о колхозной конюшне, о ветряной мельнице, о деревенской кузнице. И сын родной, Павел, слушал с большим вниманием. Слушал-слушал да и удумал: «Стану тренером по шахматам и уеду в Телешовку». Сначала домашние это за шутку приняли, но Павел убеждал в серьезности своего намерения не только словами, но и поступками: затеял переписку с несколькими районами приволжских областей, предлагая свои услуги физрука школы и руководителя шахматной секции, и заявление написал, приготовился получить отпуск с последующим увольнением. Тогда только жена его, Светлана, поверила, что не шутит муж, и такой скандал учинила — вплоть до развода была готова идти, но уезжать в деревню отказывалась. Может, разводом бы и кончилось, если бы Федор Павлович тогда хитроумного хода но придумал и этим не принял весь гнев снохи на себя.

Дело в том, что хоть и очень здоров от природы был Федор Павлович, но и у него, как у всякого человека, свое уязвимое место отыскалось — бронхи. Как-то (произошло это лет десять назад) простудился он на стройке канала, но продолжал ходить на работу с температурой. В зерноскладе сильным сквозняком прохватило, температура поднялась до тридцати восьми градусов, а он все не хотел больничного брать. Да еще на рыбалку по перволедью пошел. Знал, что нельзя в камыш заходить — там лед очень слабый, однако не поостерегся, полез в поисках рыбного места. Ухнулся по пояс в студеную воду, пять километров бежал до домика лесника, по пути несколько раз останавливался, чтобы вылить из валенок воду. Ну и доигрался: хронический астматический бронхит — такой диагноз врачи поставили, а раз «хронический», значит, на всю жизнь. Пытался он избавиться от недуга с помощью всяких наиновейших рекомендаций медицины и лечебной гимнастики — все впустую. Поговаривали, правда, врачи, что есть одно верное средство — местожительство сменить, но он всерьез не принимал этих слов. А когда разразился скандал в доме, то и вспомнил о них. Так сказал на семейном совете:

— Климат здесь у нас влажный, из-за болот да торфяников, для легких вредный. — Чтобы никто не усомнился в верности этого вывода, справку из недавнего прошлого привел: — Во время войны в сорок первом на оборону Москвы прибыли сибиряки, люди с отменным здоровьем, а тут сразу хворать стали — чихать и кашлять, потому что привыкли к сухому, здоровому климату. — Помолчал Федор Павлович выжидающе, ни вопросов, ни возражений не услышал, продолжал: — Вы как желаете, а мне надо в степь ехать, хочешь не хочешь. Как говаривал Александр Васильевич Суворов, поживи с мое, запоешь и курицей. Да-а, надо ехать. Не в Телешовку, но вот в Елань, на Саратовщину, — был там я один раз, райский уголок, помилуй бог! И ведь я забыл — помилуй бог! — вам сказать, что в Телешовку меня привезли в месячном возрасте, а сам факт появления моего на свет свершился именно в районе Елани. — Опять все члены семьи промолчали, от неожиданности, очевидно. А Федор Павлович решительно закреплял победу: — Вот врачи говорят, что если не сменю местожительство, не уеду туда, где первый глоток воздуха сделал, то через год- другой богу душу отдам, бронхит у меня непереносимый. А солдату надлежит быть, как завещал Суворов, здорову, храбру, тверду, решиму, правдиву, благочестиву. — Федор Павлович повернулся к сыну, хитро подмигнул, добавил вполголоса: — Глазомер, быстрота, натиск!

Конечно, Светлана несколько удивлена была такому совпадению — бронхит у свекра стал «непереносимым» именно в то время, когда сын его и ее муж свою блажь об отъезде особенно активно отстаивал, но обвинить отца с сыном в сговоре не смела, а если бы даже и решилась, то вряд ли бы чего добилась. Пришлось ей согласиться, благо у нее приближался декретный отпуск, а про себя затаилась: «Пусть торжествуют пока... Несколько месяцев душу потешат да и одумаются».

Свой приезд в Елань она расценивала как гражданский подвиг, к мученической судьбе себя приготовила, но, на ее удивление, жизнь тут оказалась вполне ей посильной, а в некоторых отношениях даже и приятной.

В забаве сына с сорочьими яйцами она приняла живое участие, хотя и поворчала вначале. Варила на медленном огне и без крышки, чтобы скорлупа не лопнула, и в суть дела вникала:
—           А вдруг сорока к ним добавит свежие и выведет- таки птенцов?
—           Мы будем следить.
—           Как уследишь? Надо пометить эти, вареные, — и она собственноручно поставила губной помадой по маленькому крестику на сорочьих веснушчатых яичках, заверила: — Сорока не разглядит.

Вся операция была проведена быстро — сороки еще и не успели наведаться в гнездо, крутились поблизости.

Федя стал укладывать яйца. Увидев его на дереве, одна сорока сильно обеспокоилась, стала прыгать с одной ветки вяза на другую, дергая хвостом и причитая на весь сад — картавым сварливым голосом, а вторая лишь смотрела на Федю искоса своим карим круглым глазом — терпеливо и спокойно, будто все понимая и все для себя решив. А Федя сказал ей с фальшивой добротой:

—           Бери — получай свои яйца, видишь, на место гладу.
—           Да, пускай теперь высиживает, дура! — добавил.

Сорока, и верно, дура дурой оказалась: целыми днями торчал из гнезда ее черный ступенчатый хвост — высиживала. Бее специально приходили в сад посмотреть па нее, все смеялись, но сам Федя чувствовал своя несколько неспокойно. Назойливо крутилась в голове детская песенка: «Сорока-белобока кашу варила, деток кормила...». Федя машинально начинал водить пальцем по ладони, как это делала когда-то его бабушка, н сердце тоскливо сжималось: «Какие же у "нее четки?» А тут еще дед подлил масла в огонь, сказал: