Табуны в Междуречье, стр-6

—           Ты совершил безнравственный поступок.
Отец, правда, заступился:
—           Это просто научный эксперимент.
И Биолог из Святославино одобрил совершенно и безоговорочно:
—           Молодец! Фирма веников не вяжет.
Федя довольно рассмеялся, спросил заискивающе:
—           Фирма делает гробы, да-а?
—           Да, да, а ты развитой малый, сразу видно, что птица городского полета. Да: мы делаем гробы врагам природы. А можно было бы просто окунуть яйца в бензин — зародыши бы |вмиг коньки отбросили, чем с варевом-то возиться.
Федя все же не очень был уверен в успехе предпринят, опасался, что хитроумные, сороки что-нибудь предпримут — выбросят яйца и снесут новые вовсе гнездо переберутся. Каждый день наведывался  и к сливе, и каждый раз сороки встречали его страшима трескотней — вероятно, они его узнавали еще издалека и заранее негодовали. «Вижу, Федя, вижу,  ты где, вижу!» — поносила его скороговоркой одна, а вторая летала вокруг сада, звала, видно, других птиц и свидетели: мол, смотрите, какой вредный человек этот Федя! А он лазил на дерево, снова и снова убеждался:  и большие пройдохи эти бранные птицы, хоть и много тараторят, однако ни о чем не догадались, по- прежнему надеются заиметь в скором будущем потом-.

Неделя прошла — сороки терпеливо насиживали вареные яйца, и Федя перестал уж интересоваться, уверенный, что борьба с вредной птицей закончилась его победой.
А еще через несколько дней он решил просто так, от нечего делать, еще разок заглянуть в гнездо, лез без обычного волнения и очень осторожно, стараясь не напороться на острые шипы дерева. Заглянул под «крышу» гнезда и ахнул: вместо привычных четырех кичек лежало лишь два. Потрогал — теплые!... «Как же это так?.. И что сделать, как поступить?.. Выбросить?.. Забрать с собой? Сварить?»: — эти вопросы вихрем пронеслись у него в голове, ни на один он не нашел ответа и стал торопливо спускаться. Поранил обе руки и зацепился за сучок штаниной так, что трикотажная материя сначала натянулась, а потом с треском порвалась, образовав здоровенную дыру на самом неподходящем месте.

Федя потрогал через образовавшуюся прореху голую кожу тела, но даже и не огорчился и не подумал, что скажет по этому поводу мать, машинально отсасывал кровь из ранки на руке да смотрел, скособочившись, — как бы украдкой, незаметно для сорок, наверх, на загадочное гнездо...
Решил: никому о своем открытии не говорить — хотя бы пока.
Биолог из Святославки примчался, как обычно, на своем тарахтящем красном мотоцикле, спрыгнул с седла и, не поздоровавшись даже, сразу возбужденно спросил:

— Читали?.. Нет?.. Эх вы!.. Ну ладно, сейчас. — Он установил мотоцикл возле коновязи, протянул всем по очереди руку в знак приветствия, спросил как-то небрежно, дежурно: — Сидит дура-сорока? Ну и дурища!.. — Достал из кармана газету, подал ее Фединому отцу: — Посмотри, что почта доставила. Просто чудеса в решете! — Он пошуршал газетой, разворачивая ее, указал пальцем на маленькую заметку, напечатанную внизу в углу мелким шрифтом.
Эдик, Федя и его отец уткнулись, стали читать каждый про себя.
Это была вот какая заметка.

ЗАГАДКА ПРИРОДЫ

Сидней, 2. (Соб. кор. «Правды»), Ученые пока не в состоянии объяснить происшествие, случившееся на острове Рождества, который расположен севернее экватора. Этот самый большой коралловый атолл в Тихом океане издревле был подлинным царством пернатых и, по подсчетам орнитологов, служил пристанищем примерно для 17 миллионов морских птиц 18 различных видов. И вдруг все способное летать пернатое население острова неожиданно его покинуло, оставив на произвол судьбы бесчисленное количество гнезд с птенцами. Подобного явления, как пишет газета «Острэлиан», наука не знает. Орнитологи разных стран ломают головы над тем, как все это объяснить. Высказываются пред положения, что птичья драма могла быть вызвана природными явлениями в этой части света. Более определенные данные станут известны после прибытия на место происшествия научной экспедиции, которая срочно направляется на остров Рождества.
О. Скалкин.
—           Да-а... — только и сказал Эдик.
Федин отец выразился более подробно:
—           Дела...
Биолог из Святославки стал комментировать:
—           Это неслыханное дело, поверьте мне! Что сорока насиживает вареные или фарфоровые яйца - это не чудо, а вот, чтобы бросили сами, добровольно, да еще такое количество птиц, это, я думаю, впервые в истории мироздания.
Подошел запыленный «уазик», за рулем которого сидел главный агроном, он же и заместитель директора конезавода, Степанов, вместе с ним приехал управляющий Чернышов — видно, они объезжали поля.
—           О чем речь? — спросил Степанов, вылезая из-за руля. — А-а, «Загадка природы»? Удивительно.
—           'Еще бы не удивительно, — важно согласился Биолог п добавил с вызовом: — Животный мир — это вам не трава-мурава.
Степанов вызов принял:
—           А что, с «травой-муравой» вам все ясно?
—           Не зря же родители и педагоги упрекают неразумных детей: «Растешь, как трава!»
—           Да нет, пожалуй что, — зря! — возразил Степанов. — Мы сейчас с Николаем Васильевичем смотрели посевы хлебов. Ячмень только-только трубку образовывает, а уж заложил в колосе определенное количество зерен — «прикинул», что за весна и что за лето будут, и «решил»: надо иметь по 19—20 зернышек. А в прошлом, неурожайном, закладывал по 12—13, чем это объяснить?
—           Как чем, погодой. Не понимаю, почему такое глубокомыслие?
—           Но ведь он, ячмень-то, не знает, что за погода будет, он же определил себе величину колоса заранее, когда и намека на сам колос еще нет?
—           Ну, тогда дело в генах, — с прежней уверенностью возражал Биолог, но Степанов озадачил:
—           Одними генами тут не объяснить, потому что ячмень закладывает в колос определенное количество зерен не просто заранее, в момент всхода, но с учетом количества влаги и питательных веществ в земле, вот ведь какой нюанс!
Биолог из Святославки непонимающе смотрел на главного агронома, думал. Решил наконец:
—           Это вы нас разыгрываете. Я университет кончил, а такого не слыхивал.
Степанов довольно рассмеялся:
—           Да я и сам, полный курс сельхозинститута пройдя, не могу дать точного ответа, но факт бесспорен. — Он посмотрел на внимательно слушавших его Федю и Эдика, спросил: — Есть у вас большое увеличительное стекло?
—           Есть! — Федя показал размер имевшейся у него лупы пальцами двух рук.
—           Тащи и поедем на поле.
Пока Федя бегал домой, Биолог спросил у его отца насмешливо, с явной подначкой:.
—           Ну что, Павел Федорович, когда в Москву?
—           Я назад ходы не беру, с детства приучен.
—           Ну-у, шахматы — это игра, а жизнь — не игрушка, у нее другие правила... Впрочем. понимаю: каждый варит свой сладкий компот, и лезть в чужой компот без спросу неприлично. Значит, учителем физкультуры устраиваешься в Николаевну? Коллегами будем.
—           Ты же в Святославской ветамбулатории?
—           Хватит коновалить... Я учитель по образованию. По я тоже буду скоро хорошо стоять, устраиваюсь в школу, а по совместительству и в амбулатории буду... Г} школе нынче большие изменения, реформа вон, то да се...
—           Ну-ну, работай престижно и вари свой компот, — Павел с явным удовольствием закончил разговор, увидев возвращавшегося сына: — Нашел? Лупа прекрасная, я ее по случаю приобрел.
В «уазик» сели сам Степанов, Чернышов, Федин отец и Федя с Эдиком, а Биолог помчался впереди на своем мотоцикле. За околицей деревни он, однако, притормозил, пропустил вперед «уазик» и стал держаться сзади.
Степанов уверенно вел машину, иногда сворачивал с дороги на непаханый луг, чтобы сократить путь.
Еланский конезавод — огромное хозяйство, расположенное на площади более чем в двадцать семь тысяч гектаров и протянувшееся из конца в конец от Елани до отделения Красное на семьдесят километров. По Александр Матвеевич Степанов, уроженец здешних мест и опытный агроном, знал не только каждое поле, но каждую лощинку, каждый взгорок. Сначала он подвез всех к огромному, глазом не окинешь, изумрудно-зеленому полю озимой пшеницы.

У пшеницы нет главного корня — целый пучок тонких корешков. Лист внизу в виде трубки обхватывает стебель — будущую соломинку. Но не только соломинка, там, оказывается, есть и будущий колосок — пока это маленький вырост, язычок, в том месте, где пластинки листа отходят от стебля-соломинки.
Александр Матвеевич сорвал одну из будущих соломинок, стал осторожно отщеплять зеленые волокнистые пластинки, «раскрутил трубку», раскрыл язычок, весь запятнанный в строгом шахматном порядке зеленовато - коричневыми точками.
—           Это будущий колос, — объяснил Степанов, — а крохотные пятнышки — будущие его зерна, их можно уже сейчас сосчитать. И даже прикинуть будущий урожай. Раньше крестьяне просто множили: сколько зерен в колосе, столько центнеров зерна надо ждать с гектара, Это, конечно, очень приблизительно.
—           Да, но ведь вы же говорили о ячмене, который не в зиму, а по весновспашке посеян, — уличающим голосом сказал Биолог.
— Поехали дальше! — весело отозвался Степанов.
Яровое поле ячменя лежало поблизости — через ручей, к нему не «поехали», а пошли пешком.
Всходы ячменя только-только укрепились на влажной черной земле, только-только начали образовывать «трубку», и сам Степанов несколько заколебался:
—           Конечно, рановато еще, недели через две... Нет, количество зерен уже намечено, но только их не рассмотреть невооруженным глазом. А хватит ли у этой лупы кратности, сейчас проверим.
Федина лупа давала восьмикратное увеличение — этого вполне хватило, чтобы разглядеть крохотные крапинки, расположенные симметрично по одной линии, как располагаются в колосе зерна. И было их девятнадцать.
—           А если весна и лето будут сухими и холодными, неблагоприятными для роста, — не возражал уже, а сам искренне интересовался Биолог, — тогда как? Может колос сократиться? Или в случае исключительно благоприятных условий увеличиться?
—           Нет, — безжалостно отверг Степанов, — Колос будет таким в любых условиях. Дело в том, что ячмень, очевидно, лучше нас с вами прогнозирует погоду, предчувствует, какими будут нынче весна и лето.
—           Ну, знаете ли, это уж мистика!—горячо воскликнул Биолог. — Я знаю, растение во многом похоже на животных. Тем, во-первых, что питаются, не могут жить без пищи и п и т ь я, а органы питания — листья и корни, это ладно. И то ладно, что растения, как живые существа, оставляют после себя потомство. И то можно принять, что растения могут чувствовать — холод, тепло, а подсолнух вон крутит весь день своей рыжей башкой вслед за солнцем... Да, все так, но на этом сходство и кончается. Растения ведь даже и звук не воспринимают...