Табуны в Междуречье, стр-7

—           Это еще вопрос.
- Нет, Александр Матвеевич, для науки это уже не вопрос, — торжествующе сказал Биолог. — Сам Дарвин играл перед цветами на тромбоне, но тюльпаны никак не реагировали на это.
—           Звуки тромбона рассчитаны на человеческое ухо, так что, хоть и «сам Дарвин» опыт этот проводил, вопрос еще не закрыт.
—           Хорошо, согласен, но и вы согласитесь, что думающие растения — это нонсенс, бессмыслица. Допускать такое — значит быть мистиком.
—           Э-з, нет, — вмешался Павел Федорович, — как говорится, взялся — ходи, нечего на мистику сваливать. Таинственное и непознанное — не обязательно мистика, почему ты не считаешь таковой странное поведение птиц на острове Рождества?
—           Но там «высказываются предположения»...
Это возражение было совершенно несерьезно, над ним рассмеялись даже дети. После него разговор как бы завершился, хотя каждый, очевидно, про себя продолжал думать и о птицах в Тихом океане, и о «благоразумии» ячменя.
В молчании отправились к оставленным на дороге машине и мотоциклу. Чернышов произнес задумчиво:
—           В предположениях у нас никогда нет недостатка, но нужны точные знания. И они, конечно, у нас будут, не завтра, так через сто лет... Хотя сто лет долго ждать, Эдуард вот не согласен, верно? — Очевидно, Чернышов продолжал какой-то старый разговор с Шундеевым, непонятный другим, сейчас пояснил: — Просится он на лето ко мне в табунщики, маточное стадо пасти. Я просил его подождать, а он мне: «Так можно сто лет ждать». Не знаю, что ему и ответить...
—           Верхом-то он здорово гоняет, я видел, — неопределенно, то ли хваля, то ли осуждая, отозвался Степанов. — Но тут ведь не просто на лошади носиться, тут дело ответственное: сто десять элитных маток с жеребятами — им цены нет! Справишься, Шундеев?
—           Справлюсь, Александр Матвеевич! Я уж пробовал в прошлом году, могу целый день в седле быть п не устану, только возьмите.
—           Постой, погоди, Эдик, — охладил его Чернышов. — Я должен поговорить с твоими родителями, в школе утрясти вопрос, чтобы тебя освободили от практики...
—           Освободят, я же ведь не отлыниваю от трудовой четверти! — Эдик повернулся за поддержкой к главному агроному, но тот уже устраивался за рулем своей машины.
Не захлопывая дверцы, предложил:
—           Садитесь, отвезу домой.
—           Спасибо, не надо, езжайте прямо на центральную, а мы на лошадке доберемся, вон Аленькин после объезда своих владений возвращается, — Чернышов показал в сторону лесной гривы, уходившей к горизонту вдоль петлявой речки Елани.
—           Верно, он — Аленькин, его гнедой Малыш гривой размахивает. — Степанов повернул ключик зажигания и мягко, без шума, стронул машину с места. Зато за двоих нашумел и напылил Биолог — его «мустанг» взревел, выстрелил ядовитым своим дымом, ширкнул задним колесом по дороге так, что сорвал притоптанный, жесткий травяной покров. Раздражающее тарахтение слышно было еще долго — даже и после того, как сам ярко-красный мотоцикл скрылся из виду за пригорком, покрытым дружными и чистыми всходами озимой пшеницы.
Когда едешь в машине, то, как бы неслышно ни урчал мотор, как бы ровно ни было полотно дороги, разговаривать трудно — надо кричать друг другу, если даже и рядом сидишь, но еще труднее на чем-то сосредоточиться, подумать, потому что внимание все время рассеивается, взгляд мечется с предмета на предмет, и невольно занят бываешь лишь одним — дорогой и ожиданием конца ее. Не то езда в крестьянской телеге: лошадка встряхивает гривой, отмахивается хвостом от оводов, то бежит веселой рысью, то на шаг переходит, словно бы замечтавшись о чем-то или задремав. И сам возница, погрузившись в думы, не замечает, что Малыш самовольно сменил аллюр, а спохватившись, гневается:
— Чего задумался, я-вот тебя! — и_ хлопает мерина по круглому крупу ременными вожжами. Малыш безропотно и даже словно бы охотно переходит на рысь, все сидящие в телеге невольно крепче сжимают пальцы рук, удерживаясь кто за высокие грядки, кто прямо за дроги и лисицу — исподнюю, нижнюю слегу. Но «переключение» скоростей не влияет на ход разговора, не разрушает и задумчивого молчания. До чего же славно ехать на телеге по майским лугам!
Сначала поговорили о том о сем. Чернышов поинтересовался, не приехал ли из Балашова со своими ульями Андрей Николаевич Акимов, у которого мед — лучший во всей округе, потому что его пчелы даже и познают вкуса сахара, только пыльцой питаются, и зимой на собственные запасы меда живут. Павел Федорович узнал от Аленышна, что физрук в Николаевской школе рассчитался и уехал железной дорогой в Петров Нал, так что место свободно, Эдик хотел спросить, где нынче посадили горох и подсолнечник, но постеснялся, только Феде шепнул, что надо бы загодя разведать, не прозевать начало уборки урожая.
Затем все умолкли, каждый думал о своем, а вернее — об одном н том же, но каждый по-своему.
Заметка в газете «Правда» и рассказ главного агронома об «уме» н «предусмотрительности» ячменя паве- вали разные мысли, далеко уводили воображение,
Да что говорить о непонятных явлениях природы, когда вот на земле обыкновенные лошади, родившиеся н Елани и выросшие на твоих глазах, загадки одну за другой загадывают. Хотя бы такую взять: отражается ли масть на характере, умственных способностях, физических возможностях и резвости лошади? В частности, масть серая?.. Впрочем, вопрос этот слишком сложный и слишком большую историю имеет, о чем пойдет речь и особой, специальной, главе, да и не в пей одной лишь.