Табуны в Междуречье, стр-9

—           Твоя работа?
—           Да, идя навстречу, как говорится, пожеланиям масс, провел операцию по истреблению вредных птиц... Как, Федя, угодил я вам?
Федя никак не отозвался. 'Слезы у него на глазах давно высохли, он принял для себя уже целых два решения, сейчас все больше и больше укреплялся в правильности п важности их, но, однако, держал в тайне.
- Ладно тебе язык-то рассупонивать — «пожеланиям масс»... Хищная птица — еще не значит вредная, надо бы тебе это знать, — бычась, явно осуждающе говорил Федор Павлович.
Биолог презрительно хмыкнул, ответил с апломбом:
—           Послушайте, пенс (вы ведь на пенсии, да?), зачем вы вешаете молодежи лапшу на ущи, ведь всем известно, что сорока — чертово творение, служит ему вместо лошади...
—           Лошадники па Руси издревле любят сорок, — включился в разговор Иван Александрович Иванов, заводской наездник, а жена его, конюх Мария Федоровна, добавила:
—           Да, считалось, что эта птица спасает в конюшне ОТ ДОМОВОГО.
Биолог хмыкнул еще презрительнее и собрался, видно, какую-то колкость отпустить, но сразу насторожился, когда увидел, что и сам управляющий собирается что-то сказать, так отговорился от Ивановых:
—           Поверья предков уважать должно, но верить надо одной лишь науке, а она точно, арифметически точно...
—           Погоди, — остановил его красноречие Чернышов. Обычно светящиеся добродушием и приветливостью светлые глаза его сейчас стали твердыми, как гранитные камешки. — Я думаю, неверна твоя арифметика. Не известно, что сказали бы мелкие птахи, у которых сорока ворует яйца и птенцов, — может быть, спасибо!
—           Ну вы даете! — искренне изумился Биолог. — За что же «спасибо»?
—           Вот за что. Пусть она сама уничтожает часть выводка, но зато своим стрекотом сразу предупреждает всех о том, что приближается какой-то крупный хищник — лиса, кошка, ястреб, а эти ведь все подчистую метут. Нет, тут дело непростое, как с кукушкой, которая подбрасывает свои яйца мелким птахам, но зато у нее высвобождается время для уничтожения страшных вредителей леса, которых больше ни одна птица в рот не берет. Так что тут не арифметика, а алгебра нужна.
—           Согласен, Николай Васильевич, согласен, что мир природы надо проверять алгеброй, — Биолог явно заискивал и юлил, это все видели, только не понимали, зачем и почему он так себя ведет. — А вот в Скандинавии о сороках заботятся, я читал, так же, как мы о скворцах: нарочно оставляют под крышей место для сорочьих гнезд.
—           Все-то ты знаешь, — недовольно сказал Федор Павлович. — В Англии фарфоровые яйца, в Скандинавии...
—           Культура, батя, нынче и в конюшню проникла.— К Биологу вернулась ироничность. — Ты скажи лучше, зачем Москву бросил, что за пользу-выгоду тут ищешь?
Федор Павлович оставил его вздорный вопрос без ответа, свое гнул:
—           Многознайство — это еще не культура.
—           Не многознайство, а образованность.
—           Все одно: образованных много, культурных — ахти, батюшки, как Суворов говаривал. — А про пользу-выгоду вон у Татьяны спроси.
Всё оглянулись на светловолосую хрупкую девушку, стоявшую возле могильной ограды Аравии. Таня Топоркова — коренная москвичка, приехала сюда год назад, хотя ее родители бурно возражали против этого. Работает конюхом очень ответственно и умело, ни в чем не уступает в работе даже мужчинам.
Чернышов повернулся и направился к Тане, следом поволокся Биолог, бубня на ходу:
—           Вы правы, Николай Васильевич, действительно все меняется и все относительно. Вот грачей взять. С детства нам .внушали, что эта «птица весенняя» сплошную пользу человеку приносит. А сейчас стоит вопрос о борьбе с ней, даже в областной газете «Коммунист».
Я вам привезу газетку...
Чернышов слушал Биолога вполуха, его больше Тапи Топорковой беспокоила: поговаривали, что собирается она замуж, а жених из других мест, хотя и из Саратовской же области, но... В отделении каждая пара рук дорога, а таким, как у Тани, и цены нет... Вот <  1.1 се будущего мужа еще сюда перетащить... Однако шпорить па эту тему поостерегся, боялся, а вдруг она ( кажет: «Да, уезжаю...» Совсем о другом заговорил:
Аравию похоронили здесь в рост, стоя. Исключительная была лошадь, на беговом кругу не было ей равных не только среди кобыл, но и среди жеребцов. Победительница Большого зимнего приза, Большого |е|ие1о кобыльего, Большого Всесоюзного зимнего для м( I трехлеток... Из-за досадной случайности Дерби не выиграла, из-за тотошки, из-за нечестных людишек, я которых собственная «польза-выгода» была выше  чести. Ну, да дело давнее... И дети у нее были прекрасные. Арбитраж — чемпион ВДНХ, Афинаж, Апельсин, Антракт, Алтайка...
А почему все прозвища на «А»? — не утерпел один.
- Не прозвища, а клички, а еще бы лучше — имена, как у людей. А на «А» потому, что сама она — Аравия: у чистопородных и чистокровных лошадей ы п 11ч к ы новорожденным даются такие, чтобы начинали I, е. маминой заглавной буквы и содержали бы внутри слова и папину заглавную. У Аравии все шестнадцать детей на «А».
И все шестнадцать серыми родились?
Нет, все родились, как и она сама в сорок пятя году, темными, но почти все потом стали серыми,
' пило-серыми, темно-серыми, серыми в яблоках, а жеребчик — пегим, «ровно сорока». — Чернышов дтромулся своей тяжелой, сильной рукой до Фединого п п па, добавил негромко, словно для него лишь одно- Похоронить надо бы сорок... Рядышком с Ара-
пит
Федя испуганно вздрогнул и вскинул взгляд на управляющего. Рассматривал свисающие над его лбом 1 пило-рыжеватые пряди волос — боялся в глаза смотри!.: опередил Чернышов его с первым решением, вдруг
и второе, самое важное, угадает как-нибудь? Но Чернышов ничего больше не сказал, снова повернулся к Тане Топорковой. Биолог продолжал липнуть к нему: — Так привезти газетку, Николай Васильевич, про грачей-то? Хорошо. Люкс, завтра же доставлю...
Да, явно заискивал перед управляющим Биолог, всем это было явно, только никто не знал, какую же «пользу-выгоду» он ищет.          ч.
Второе важное решение, принятое Федей, заключалось в том, чтобы достать ,из гнезда молодых осиротевших птенцов и попытаться выкормить их. Намеревался сделать сразу же, не откладывая на завтра.
Дождался, когда закрыли на засовы все конюшни, когда хозяйки загнали в хлева и подоили коров, когда угомонились куры, гуси, утки, попрятались собаки и звездная ночь мягко опустилась на деревню.
Украдкой выскользнул из дома, нырнул в чащу, где стоял большой вяз. Рядом с ним росло несколько берез- падчериц, в их листве стоял неумолчный гул — был массовый вылет майских жуков. И было страшно сунуться в гудящую листву, у Феди даже мурашки по спине побежали, словно бы те жуки уж коснулись своими волосатыми ножками кожи его лица, рук... «Но ведь они же ничего не могут сделать мне?» — спрашивал сам себя Федя и сам же себе, после некоторого раздумья, ответил: «Верно, я и не боюсь их... Просто я не смогу в темноте найти гнездо». Это соображение было, конечно, верным, но еще более справедливым было окончательное признание: «Я и днем-то, не известно еще, сумею ли залезть...»
Пришлось отложить предприятие на утро, тем более что в последний момент Федю осенило: «Сорочата сейчас все равно уж уснули, зачем будить?»
Спать лег в сарае на раскладушке, полагая, что деревенские утренние звуки поднимут его здесь скорее, чем в бревенчатом доме. И не ошибся — рано проснулся, хотя и не от рева коров или топота лошадей: в доске сарая был выбит сучок, через круглую дырку солнечный свет упал Феде н,а лицо, разбудил. А уж после этого услыхал и гогот гусей, поведших своих детенышей на реку, и лай собак, и самый привычный в Елани звук — цокот копыт.
Нажал па клямку — старую, ржавую, но все еще
I.             |игппую, с фигурным литьем, привезенную сюда еще, пчгш1Д1К), коннозаводчиком Лежневым больше ста лет
II,            1 I’I /1,. Щеколда поднялась, и освободившаяся калитка миг кала внутрь сада — бесшумно и мягко поехала, I,ак дверь в Московском метро...
С,тупил на росную, прохладную траву, посмотрел на листу берез — майских жуков не было слышно. Но 1.11П поразительно громко было птичье разноголосье, никогда не думал Федя, что маленькие птахи способны |пп1ать такой шум. Он мог выделить в птичьем хоре несколько голосов: кукование кукушки, трели соловья, флейтные рулады иволги. Слышал Федя смелую и тучную песню, но не знал, что исполнитель ее — черти иловая славка. И приятный голос дрозда слышал, и мелодичный напев пеночки, и четкие позывные зеленушки- I п н овсянки, которых никогда не видел, с удивления- с м выделял из общего гомона, и даже того не знал, что II111 иг я I ыипся с лугов сочный кряк принадлежит коро- I | елIII Но в одном он был уверен совершенно:    всех,
1.1/ке самых голосистых птиц, заглушали воробьи — и\. как видно, неисчислимые рати, отовсюду несется их нс. мол кающее чириканье. Федя присмотрелся, понял: \ же вылетели из гнезд воробышки, расселись по веткам и неумолчным писком дают знать папам и мамам, ещ кушать уж очень хотят, проголодались за ночь,
I ерпемин пет!
Чья-то трехцветная кошка пришла в сад, сидит под I пиридиновым кустом, думает свою думу. А дума у нее, Iн I |-1 )мнения, одна: как бы желторотого, глупого птен- на ( нннать. Сидит, будто дремлет, однако уши с кисточками полос чутко вздрагивают — все ненужные звуки м I н а I а ют, вылавливают только один, вожделенный.
Пошла вон!
Кишка вскинула на Федю бесстыжие зеленые глаза, I Iе а.1.4л над, будто ужас как перепугалась, а сама лишь 1и. | соседний куст перепрыгнула. Федя и оттуда ее вы- 1.|мп, проследил, чтобы вовсе вон из сада убралась.
Числе этого Федя неспешно оглядел сад — ист ли
каких беспорядков, требующих его вмешательства,
н Iг 1неп[г себя па мысли, что он нарочно время тя- т I, 111 и ему страшно лезть на дерево. На сливу любой I I 11.1111 сумеет вскарабкаться — она хоть и колючая, но ем н :ы, а сучки у нее как ступеньки лестницы. Но вот
вяз — высоченный, ветка от ветки далеко отстоит, тут нужна ловкость кошачья или хотя бы Эдикова, он играючи взбирался... Но сейчас его нет, сейчас его уж не попросишь: Эдик сейчас носится галопом на красной лошади так, что земля дрожит, и с^м управляющий хвалит его, табунщика Шундеева.
Да, но лезть-то все-таки надо, иного выхода нет... Лязгнула за спиной клямка калитки — в сад вышла мать.
— Калитка-то как в метро-! — обрадовался Федя возможности произнести вслух счастливо 1 найденное сравнение, да только зря обрадовался: словами своими он, как оказалось, масла в огонь плеснул.
Светлана, жйвя в Москве, не испытывала никаких неудобств от того, что за окнами день и ночь шумели троллейбусы, тяжко вздыхали на подъеме самосвалы, с резким визгом тормозили на перекрестке такси. Правда, одно время сильно дребезжали стекла, но Павлик, отец Феди, получше закрепил их специальными шпатика- ми — деревянными реечками, звон почти прекратился, и лишь изредка, когда проходили мимо уж слишком тяжелые КамАЗы, стекла лишь жалобно звенькали. И запах бензина и выхлопных газов, что проникал через форточку, ничуть не раздражал ее. Ко всем городским шумам, думала она, можно привыкнуть, но как заставить себя спокойно, не замечая словно бы вовсе, воспринимать дикий рев совхозного быка, мычание коров, панический гогот гусей и блеяние баранов? Ну, и запахи, разумеется, соответствующие, мыслимо ли к ним свой нос приучить? А еще очень пугал Светлану петух. Если бы он откукарекал один раз да и затих — нет, сначала орет благим матом в час ночи; не успеешь глаза завести — опять, уж в четыре утра горло дерет; и это еще не все — бывают и третьи петухи, да и днем какую-то панику под окнами постоянно устраивает — заквохчет, захлопает крыльями, созывая к себе всех кур!
Многие деревенские звуки были непонятны Светлане, а потому и пугающи. А нынешней почыо чаша ее терпения переполнилась.