ПУТЕШЕСТВИЕ В МЕКСИКУ


ПУТЕШЕСТВИЕ В МЕКСИКУ

ВСТРЕЧА В ВОЗДУХЕ

Наш путь лежал через столицы трех государств и вел за океан — в город с экзотическим и непривычным для нашего уха названием Акапулько. На этом мексиканском курорте ежегодно в декабре проводится Международный кинофестиваль — смотр, который получил название «фестиваль фестивалей». Сюда привозят фильмы, премированные на различных международных конкурсах, н таким образом получается довольно широкая и интересная картина мирового кино за год.

В Акапулько мы ехали вдвоем — я и актер Николай Рыбников — и везли с собой фильм «Война и мир». Это отвечало интересам устроителей фестиваля. Они хотели показать, как и писали в своих приглашениях, «впервые па американском континенте монументальную киноэпопею, премированную на Московском фестивале». Организаторы смотра надеялись, что приедет также и Сергей Бондарчук, но он, занятый на съемках, но смог воспользоваться приглашением.

Маршрут из Москвы в Мексику довольно сложен. Нам взяли билет на самолет до Брюсселя через Вену, а затем мы должны были лететь на самолете бельгийской компании через Монреаль в Мехико. Все было рассчитано точно. В Вене час ожидания — пересадка, затем перелет в бельгийскую столицу и после двухчасового пребывания в Брюсселе — полет через океан. Но на практике все оказалось сложнее, чем это думали организаторы поездки.

Когда мы добрались до австрийской столицы, оказалось, что самолет на Брюссель уже давно ушел. «Стыковка», столь тщательно составленная «Аэрофлотом», рухнула, правда, не по вине «Аэрофлота». Впрочем, зимой расчет на часовые интервалы для пересадок, очевидно, слишком оптимистичен. Перед нами открывалась перспектива добираться из Вены до Брюсселя на «попутных» самолетах. Довольно быстро подвернулся лайнер австрийской компании до Франкфурта-на-Май-не, а затем на западногерманском самолете мы смогли долететь до бельгийской столицы.

То, что кино — действительно самое могучее из искусств, мы чувствовали даже в воздухе, на высоте девяти тысяч метров. До Вены мы летели самолетом ТУ-134, окруженные особым вниманием аэрофлотовскпх стюардесс: и это, конечно, следует отнести за счет популярности кинематографа. Экипаж да и пассажиры не только узнавали Рыбникова, но и стремц-

лись у него лично выяснить перспективы нашей кинематографии, а заодно и узнать, куда и зачем он летит. И это было не праздное любопытство. Нет, что бы ни говорили о наших фильмах — а нас последнее время сильно и нередко справедливо критикуют,— но все-таки кинематограф действительно очень популярен и за него «болеют» миллионы людей всех возрастов и профессий, огорчаясь его неудачами и радуясь его достижениям.

В самолете «Люфтганзы» Николая Рыбникова не узнавали. Пожалуй, здесь могли узнать лишь Татьяну Самойлову, Людмилу Савельеву да Иннокентия Смоктуновского — только у них «европейское» имя; и мы не пользовались в связи с этим на лайнере особыми преимуществами. Оказавшись «незапланированными» пассажирами, мы сидели тихо, почти не разговаривая, чтобы не выделяться среди деловых людей и почтенных туристов, спешивших в Брюссель из торгового центра Федеративной Германии Франкфурта-на-Майне.

Но кино и здесь не оставляло нас в покое. Дело в том, что на багажной полке, как обычно, лежали кипы журналов — немецких и французских — с яркими цветными обложками. Вскоре пассажиры разобрали журналы, зашелестели страницами. Мы тоже последовали примеру своих попутчиков и сразу же встретились с кино. На пестрых страницах журнала крупным планом возникло лицо Софии Лорен. Прославленная итальянская актриса с очаровательной улыбкой беседовала с Чарли Чаплином, в фильме которого «Графиня из Гонконга» она снималась.

София Лорен недавно побывала в Москве. Она видела, как принимали москвичи «Брак по-итальянски», как встречал ее шеститысячный зал Кремлевского Дворца съездов. Актриса находилась в Москве всего три дня, но она составила для себя очень плотную программу — не хотела потерять ни одного часа: осматривала город, встречалась со зрителями, отвечала на вопросы прессы.

Мне довелось возглавлять дирекцию Московского фестиваля, и у меня хранится письмо, которое прислала София Лорен, вернувшись в Италию,— в нем очень теплые слова о Москве, о московской публике и о фестивале.

София Лорен — актриса большого таланта. Крестьянка Чо-чара и Филумена, трагическая героиня экранизации пьесы Сартра «Затворники Альтоны» и жизнерадостная неаполитанка из новелл «Вчера, сегодня, завтра» — это образы, разнообразные и незабываемые, из фильмов, которые поставил Витторио Де Сика, отец неореализма, замечательный актер и

режиссер. Это народные, «почвенные» характеры, и потому они навсегда вошли в историю мирового кинематографа.

Но есть и другая София Лорен — героиня суперфпльма «Падение Римской империи» и иных такого же рода дорогих и пышных лепт, сделанных заокеанскими кинодельцами при участии своих европейских коллег. Есть и иного рода тревожные симптомы — София Лорен все реже снимается в Италии. Поэтому на вопрос, в каком направлении будет развиваться дальше большое дарование актрисы, ответит время.

Чаплин никогда не был в нашей стране, хотя он нс может не знать, что означает его имя для советских кинематографистов. У него было много случаев приехать к нам, его неоднократно приглашали в Советский Союз, и не только на фестивали. Но такой встречи до сих пор не произошло. Почему? Не знаю. А между тем сейчас почти все крупные кинематографисты мира, самых разных направлений и взглядов, используя различные поводы и без поводов, побывали в Советском Союзе, встречаясь с новым для них миром, новой культурой и новыми людьми. Только за последние год-два в Москву приезжали и Стэнли Креймер, и Федерико Феллини, и Тосиро Мифунэ, и Кристиан-Жак, и Микеланджело Антониони, и Питер Устинов, и Френк Капра, и Лукино Висконти, и Фред Циннеман, и Карл Формен и иные столь же различные по своим эстетическим взглядам, характеру творчества и политической позиции художники, и, я полагаю, они находили для себя нечто ценное во встречах с советскими зрителями и знакомстве с нашей страной...

Самолет шел на посадку, и за окнами дыбилось зарево огней большого города.

Аэропорт в Брюсселе, пожалуй, один из самых обширных и комфортабельных аэродромов Европы. Отсюда идут линии и на юг — в Африку, и на запад — через Атлантику, и на север — в Скандинавию, и на восток — в Советский Союз. Сейчас, в декабре, здесь менее оживленно, чем летом. Но аэродром не пустовал: скандинавские туристы стремились на юг, туда, где теплее, главным образом на дешевые курорты Испании, а те из них, кто побогаче,— в Латинскую Америку.

Но много здесь было и пассажиров иного рода — служащих фирм, комиссионеров, представителей больших компаний, которые в любую погоду и в любое время года заполняют международные авиационные линии, укрепляя деловые связи Нового Света со Старым.

Среди лабиринтов переходов с многочисленными светящимися табло и указателями нас встретила молодая женщина в форме авиакомпании «Сабена», на которую фирма возложили

заботу о транзитных пассажирах, приезжающих из Советского Союза.

Она назвала свою фамилию, которая прозвучала в современных интерьерах гигантского аэропорта странно и неожиданно:

— Толстая.

Потом повела нас в бюро компании.

Оказалось, что никаких самолетов в Мексику в ближайшие сутки «Сабена» не отправляет. Нам надо либо ждать два дня, либо переночевать и завтра лететь на испанском самолете компании «Иберия» через Мадрид.

— «Сабена» вам все устроит, будьте спокойны. Вот вам направление в отель; отдыхайте, осматривайте город,— успокаивала нас, твердо произнося фразы на русском языке, эта молодая женщина в синей форменке с золотыми пуговицами и белом платке поверх пилотки.

Мы не стали рассказывать ей, что везем за океан, в Мексику, фильм, созданный по роману ее великого однофамильца, а быть может, и родственника, но поблагодарили за заботу и внимание.

Брюссель в эту зимнюю пору выглядел не столь респектабельно — серые, как будто бы насквозь вымоченные дождем дома, скелеты деревьев в парках, длинные отсыревшие автомобильные туннели. Даже Атомиум— уникальное стометровое сооружение, созданное для Брюссельской выставки,— сиротливо стоял среди заколоченных павильонов, омываемых потоками нескончаемого зимнего дождя. Сейчас в верхнем стальном шаре Атомиума — ресторан, и туда можно подняться на лифте и обозреть город. Но мы не стали этого делать: было мало времени, хотелось пройтись по главным улицам да к тому же посмотреть, что идет сейчас в кинотеатрах Брюсселя.

Напротив гостиницы, куда поместила нас авиакомпания, на огромном стенде у входа в кинотеатр я увидел знакомое лицо: молодой человек смотрел прямо вперед своими черными выразительными глазами и, скрестив руки, держал в крепком кулаке бесшумный пистолет с длинным стволом. Я узнал этого симпатичного молодого человека. Он уже смотрел на меня минувшим летом с плакатов кинотеатров в Париже и Риме — Джеймс Бонд, секретный агент 007.

Тогда, летом, он бесстрашно сражался за западную цивилизацию против хитрого и увертливого противника — международного авантюриста Голдфпнгера, который замышлял похищение золотого запаса Америки да к тому же, по всей вероятности, якшался с «красными». И Джеймс Бонд распутывал

все махинации своего сильного врага ii в конце концов выбрасывал его из окна быстроходного воздушного лайнера. Что делает сейчас Джеймс Бонд в своем четвертом фильме с экзотическим названием «Шаровая молния», я не знаю — мы не успели посмотреть эту картину в Брюсселе.

Хозяин серии шпионских лент, американский кинопромышленник, делающий своих джеймсов бондов через подставных лиц в Ацглнп (так, очевидно, выгоднее и удобнее), говорил мне в Канне на фестивале, что он уже заработал на «Голдфингере» несколько десятков миллионов долларов сверх покрытия расходов на производство фильма. Сколько он заработает на новом Джеймсе Бонде, который, как говорится в рекламном проспекте, «поражает всех», трудно сказать. Но ясно одно: заработает, и немало. Цветные шпионские ленты, сделанные искусными руками одаренных людей, с использованием таланта английского актера Шона Коннери — эти ленты не только приносят солидные доходы их авторам и вдохновителям, но и прививают миллионам зрителей культ силы, внедряют в их сознание образ находчивого, «бесстрашного и благородного защитника западной цивилизации».

В брюссельском магазине, а несколько раньше в парижском, я видел галстук и рубашку «а-ля Джеймс Бонд». Предприимчивые фабриканты уже изготовляют «забавные» детские игрушки — джеимсбондовский пистолет и «секретную» машину, извергающую огонь и пламя. Нет, не безобиден этот рослый молодой человек в мягкой рубашке с засученными рукавами. Он стреляет не только в своих экранных недругов. Его пули — с отравленной начинкой, и направлены они в зал.

В узенькой улочке, запруженной машинами разпых марок, рядом с освещенными розовым светом витринами, из которых выглядывали не манекены, а живые миловидные головки девушек, обслуживающих богатых туристов,— в этой улочке мы увидели другую огромную афишу с надписью «Божий гром» и узнали знакомое лицо старого человека с широким носом и с седыми волосами ершиком.

Жан Габен.

Это рекламировался новый фильм с участием прославленного французского актера.

Мне позже довелось увидеть эту картину — она сделана не без мастерства, и, как всегда, спокойно, уверенно, достоверно играет Жан Габен, но уже не престарелого гангстера, не бродягу, не старого рабочего, а землевладельца да к тому же ветеринарного врача, который любит собак и живет в огромном старом доме неподалеку от большого города.

«Божий гром» — современная добрая сказана о том, как этот старый, ершистый человек привел к себе в имение, как бездомную собаку, молодую девушку — проститутку из бара, как она очень обиделась, когда он не стал с ней спать, а просто оставил в доме, как он выгнал и избил сутенера — его играет Робер Оссейн,— а девушка полюбила соседского парня, фермера, и старик с радостью поженил их и даже подарил новобрачным детскую коляску.

В общем, история, как видим, трогательная и вполне святочная, сдобренная, конечно, отличной игрой Жана Габена и молодой актрисы Мишель Мерсье, а также известного французского актера Робера Оссейна.

По иронии судьбы фильм шел в районе, где девушки, подобные его героине, сидели за тускло освещенными витринами баров, и не было поблизости доброго ворчуна, который бы захотел их отсюда увезти в свой замок, увитый диким виноградом, и там на лоне природы перевоспитывать, а было совсем другое — у дверей стояли те самые сутенеры, которых разгонял, как свору псов, Жан Габен в фильме, и приглашали клиентов — веселых западпогерманских туристов, мелких американских бизнесменов да каких-то заезжих латиноамериканцев.

Гадкого сутенера, который на экране затягивал в паутину разврата прекрасную и добрую девушку и которого избил и выгнал Жан Габен, играл, как я уже сказал, Робер Оссейн.

Я познакомился с ним в Каппе на фестивале. Это серьезный, умный, широко эрудированный человек. В разговоре он папомпил мне, что был у нас на I Московском фестивале. Тогда он приезжал вместе с Мариной Влади как ее партнер по фильму и супруг. Они давно разошлись, но тем не менее Робер Оссейн говорил о своей мечте поставить в театре чеховский спектакль «Три сестры» и чтобы там играли Марпна Влади и две ее сестры.

Кстати, Робер Оссейн довольно хорошо говорит по-русски — его отец, музыкант, родом с Кавказа.

На IV фестиваль в Москву Робер Оссейн привозил фильм, который он сам поставил и сыграл в нем заглавную роль — «Вампир из Дюссельдорфа». Это была страшная история, построенная на реальных фактах,— о психически больном человеке, который в 1933 году убивал женщин. Робер Оссейн играл жалкого, больного человека, который, как бы борясь сам с собой, совершает свои кровавые преступления. Это было страшно и странно.

Оссейн говорил, что в его фильме заключена важная идея: весь мир занят процессом над несчастпым убийцей — челове

ком-вамппром из Дюссельдорфа, а в это же время гитлеровские вампиры, которые потом залили кровью всю Европу, прпшлп к власти, и это событие не было столь шумно прокомментировано буржуазной прессой, как история о жалком убийце.

Да, наверное, в этом был замысел режиссера. Но на экра-пе впечатляла и страшила жалкая и зловещая фигура убийцы, выискивающего очередную жертву.

За вечер очень трудно познакомиться с репертуаром кинотеатров большого города. Но могу смело сказать, что последний фильм о приключениях Джеймса Бонда, «Божий гром» с Жаном Габеном и еще одна авантюрная лента — «Приключения китайца в Китае», где в качестве китайца выступает Жан-Поль Бельмондо,— это была основа брюссельского кинорепертуара.

Впрочем, недавно здесь с успехом шел и наш «Гамлет».

Утром мы покидали хмурый, дождливый Брюссель, и испанский самолет взял курс через Францию па Мадрид.

Современные самолеты не предоставляют пассажиру возможность обозреть ландшафты, следить за сменой стран, границами моря и суши. За иллюминатором лишь белые перистые облака и дрожащее крыло лайнера. И как бы взамен обзора лапдшафтов проворные стюарды — стюардессам здесь, видимо, не доверяют — ловко подают жаркое на подносах и потчуют отменным испанским вином.

Л как бы хотелось, хоть с неба, увидеть испанскую землю — ту землю, о которой мы, мальчишки 30-х годов, каждый день читали в газетах! Наверное, в каждой семье в те годы висела карта Испании, и черное кольцо на ней опоясывало Мадрид. «Но пассаран!» —- кричали мальчишки во дворах и с гордостью носили остроконечные испанские шапочки. Университетский городок, Гвадалахара, Баскония—эти необычные слова вызывали целый поток чувств, высоких и прекрасных. У стен Мадрида рядом с парнем из Андалузии стояли венгр и поляк, югослав и француз. Там сражались и наши ребята — танкисты и летчики...

Самолет делает круг над мадридским аэродромом, и справа в иллюминаторах — рыже-зеленые холмы испанской сьерры, и красные кирпичные строения, и причудливые деревья вдоль дорог. Вот она, испанская земля — героическая, гордая и непокоренная земля, дававшая и дающая столько замечательных живописцев, писателей, кппематографистов, борцов за свободу.

Среди официальных киноподелок, показывающих туристскую Испанию с тореодорами и уличными певцами в духе рекламных открыток, есть и другие лепты — произведения Бард ома, Берлангп.

Их фильмы позволяют говорить о подлинном испанском искусстве, не сломленном, поднимающем серьезные проблемы жизни народа, внутренние конфликты его бытия. Вспомним хотя бы трагикомедию «Палач» Берланги,— с какой силой показано в ней, как условия жизнп, среда калечат рядового, обычного человека, подавляют его волю, нивелируют и наконец превращают в палача...

Мадридский аэропорт не отличался от всех других аэровокзалов, которые мы видели за время своего путешествия. У киосков с сувенирами толпились люди и слышалась немецкая речь. Конечно, это западногерманские туристы. Их встречаешь всюду: и в Сикстинской капелле, и на той, боковой улочке в Брюсселе, и здесь, на этом аэродроме. Они весело размахивают руками, очень громко смеются, примеряя какие-то сверхэкзотические шляпы и прицениваясь к тореадорским тппагам, выставленным на специальной подставке.

Помня наставления госпожи Толстой, мы подошли к столику, над которым горело табло «Транзит», и я обратился к миловидной девушке по-немецки с просьбой указать, где будет посадка на самолет, летящий в Мексику.

Девушка улыбнулась, как это и полагается при разговоре с клиентом, взяла билет, на красочной обложке которого значилось «Сабена» (нам заменили аэрофлотовские билеты в Брюсселе), и тоже по-немецки ответила:

— Все в порядке, подождите здесь, скоро будет посадка.

Потом, перевернув страницу билета, прочитала в графе

«пункт отправления» слово «Москва», смутилась, покраснела и сказала:

— Будьте добры, ваши паспорта.

Девушка схватила паши паспорта и билеты и, бросив прочих клиентов, исчезла в одной из дверей без надписи.

— Испугали девушку,— мрачно сказал Рыбников.

И верно, девушка пропадала минут тридцать, клиенты волновались, мы тоже чувствовали себя не совсем бодро.

Но вот девушка явилась, отдала нам паспорта и билеты, улыбнулась и сказала по-немецки:

— Все в порядке.

Успокоенные, мы пошли смотреть, как западногерманские туристы покупают себе тореадорские шапочки и миниатюрные чучела быков с воткнутыми шпагами размером с авторучку.

А потом сели на указанный девушкой диван, а она с любопытством украдкой иногда посматривала на нас, диковинных пассажиров из Москвы.

Через час мы уже летели на четырехмоторном «боинге» в сторону океана. Тихо журчали в репродукторах испанские мелодии, гудели моторы, пассажиры — в салоне первого класса было всего пять или шесть человек — шелестели газетами или расшнуровывали ботинки, чтобы надеть фирменные тапочки, которые вручала авиационная компания своим клиентам.

Все располагало к воспоминаниям. Очень далеко внизу простирался океан. Безоблачное небо давало возможность увидеть его безбрежную ширь. Но установить с борта самолета, бушевал ли Атлантический зимним штормом, или шутливо плескался, или лежал спокойный и сонный, было невозможно.

У Маяковского, который вот этим же путем ровно сорок лет назад плыл на паршивеньком пароходике «Эспань» в Мексику, океан вызывал удивительную и смелую ассоциацию:

Вовек

твой грохот

удержит ухо.

В глаза

тебя

опрокинуть

рад.

По шири,

по делу,

по крови,

по духу —

Моей революции

старший брат.

Маяковский всюду, в большом и малом, видел революцию, и могучий океан казался ему старшим братом Октября.

ЗНАКОМСТВО С ПАЛЕНКЕ

«Такой земли я не видел и не думал, что такие земли бывают. На фоне красного восхода, сами окрапленные красным, стояли кактусы,— писал Маяковский.— Одни кактусы. Огромными ушами в бородавках вслушивался нопаль, любимый деликатес ослов. Длинными кухонными ножами, начинающимися из одного места, вырастал могей. Его перегоняют в полупиво-полу-водку—«пульке», спаивая голодных индейцев. А за нопалем и могесм, в пять человеческих ростов, еще какой-то сросшийся трубами, как орган консерватории, только темно-зеленый, ц иголках и шишках.

По такой дороге я въехал в Мехико-сити».

Мы прилетели в Мехико поздно вечером, когда истинных очертаний домов и характерных городских примет уже нс видно, но светящаяся, вспыхивающая световая реклама делает большой и своеобразный город, в котором напластовались эпохи, очень похожим на все прочие европейские и американские города. Может быть, только бронзовая фигура индейского вождя Гаутемока в световых прожекторных потоках (об этом памятнике у Маяковского есть замечательные строки: «И вот стоим, индеец и я, товарищ далекого детства. Он умер, чтоб в бронзе веками стоять наискосок от полпредства») да причудливые купола старинного собора на площади Соколо в этот вечерний час придавали городу неповторимое своеобразие, как бы напоминая всем тем, кто приехал в Мехико впервые, что эта страна имеет большую и самобытную историю, что этот народ не похож ни на какой другой.

Рассказывают, что Альбрехт Дюрер, увидев один из кладов, только что привезенных конквистадорами из Мексики, пришел в восторг. Грозные древнеиндейские маски, причудливые фигуры богов, предметы быта, сделанные совсем по другим законам, чем это привычно европейскому глазу, открылись великому художнику подлинными шедеврами искусства, хотя их в ту пору ценили лишь по весу золота и украшавшим их драгоценностям.

Но позже, даже в XIX веке, мексиканские древности — скульптуры, фрески и маски майя и ацтеков — пе рассматривались как явление искусства. Их изучали не искусствоведы и художники, а археологи и этнографы. И лишь XX век вер-пул шедевры индейцев в сферу искусства. Не только древние верования и исторические тайны принесли в современность эти удивительные скульптуры и маски. Творения ацтеков и майя ныне по праву встали вровень с самыми великими сокровищами искусства мира. В столице Мексики много прекрасно построенных современных музеев, в которых хранятся эти сокровища. Гигантские пирамиды и остатки древнеиндейских городов разбросаны по всей стране.

Устроители фестиваля в Акапулько избрали в качестве символа этого смотра мирового кино тоже произведение древнеиндейского искусства.— каменную голову юноши, носящую имя Паленке. Эта скульптура — мексиканская Нефертити — найдена при раскопках древнеиндейского города в 1952 году.

Тонкий, характерный профиль с орлиным носом и развевающимися по ветру перьями был воспроизведен и на программах фестиваля, и на специальных буклетах, и на фронтоне шестиадцатиэтажиого отеля «Президент» в Акапулько, где

размещались делегации фестиваля, и в старинной испанской крепости Сан-Диего, где демонстрировались фильмы.

В Мехико в эту декабрьскую пору было довольно холодно, градусов десять-двенадцать. Город поднят над уровнем моря более чем на двухкилометровую высоту, и это чувствуется зимой. Час полета над тихоокеанским побережьем — в Акапулько — как бы сразу перевел нас в иную климатическую зону. На курорте, дугой раскинувшемся у ярко-синего залива, было жарко, очень жарко, и от палящего солнца можно было укрыться лишь в просторных номерах и холлах гостиницы «Президент», поднявшейся прямо над океаном у кромки желтого песчаного пляжа.

Акапулько — курорт сравнительно молодой. Он много моложе не только европейских курортов, но и курортов заокеанских и возник в своем современном виде сразу же после войны, когда Французская Ривьера и итальянские курорты, встревоженные бурями времени, еще не были способны принять заокеанских туристов и предоставить им необходимый сервис. Именно тогда предприимчивые люди, облюбовав небольшой город на тихоокеанском побережье в тихом голубом заливе с его песчаными пляжами, экзотическими скалистыми берегами и старинной испанской крепостью, решили организовать здесь современный курорт и начали сооружать отели, пансионаты, рестораны, потеснив ветхие лачуги и засыпав канавы со сточными водами. Среди пальмовых рощ поднялись стеклянноалюминиевые кубы отелей с привычными для американских туристов предметами комфорта — кондиционерами в номерах, полуосвещенными барами, экзотической музыкой в ресторанах, бассейнами с голубой водой (купаться в океане любят далеко не все из приезжих, видимо, побаиваясь акул, которые могут заглянуть даже в этот почти замкнутый залив) и телексами для передачи деловых депеш.

Впрочем, в городе осталось немало лачуг, отгороженных заборами от туристических магистралей и парков. Лачуги есть и у океана, за пределами города. Они стоят в пяти метрах от воды, прямо на пляжном песке. Сюда, в эти рыбацкие хижины, тоже заглядывают туристы, чтобы испробовать жареную рыбу, выловленную у них на глазах, или выпить банку апельсинового сока, припасенную хозяевами специально для клиентов.

Мы тоже побывали здесь и тоже попробовали жареную морскую рыбу, вместе с туристами сидели в шезлонгах у моря, пили сок, купались и рассматривали причудливые проволочные фигурки и плетеные корзинки, которые настойчиво предлагают всем приезжим крошечные обитатели этих хижин — шестп-семплетние мальчики и девочки, с утра до вече

ра топающпе своими босыми загорелыми пожками по раскаленному песку пляжа. И когда мы купили у шестилетнего, почти черного от солнца малыша четыре фпгуркп из проволоки, то это так обрадовало нашего продавца, что он сразу же собрал весь свой нехитрый товар в корзинку и убежал, сжимая деньги в кулачке: видно, торговля на этом пляже идет не слишком бойко.

Маяковский, рассказывая о Мексике, писал:

«Вся жизнь — и дела, и встречи, и еда — все под холщовыми полосатыми навесами на улицах.

Главные люди — чистильщики сапог и продавцы лотерейных билетов. Чем живут чистильщики сапог — не знаю».

Чистильщиков стало с тех пор, наверное, поменьше — в больших отелях ботинки чистит электрическая машина,— но людей, существование которых проблематично, видимо, немало.

Тому, кто бывал на Московском фестивале, бросится в глаза его различие с фестивалем в Акапулько. Здесь нет дискуссий, споров, шумных встреч со зрителями, экскурсий. Здесь все спокойно и размеренно, как это и полагается на курорте. Гости ходят на пляж, пьют виски и сок, едят вкусный обед из экзотических блюд, возлежат в шезлонгах у голубого бассейна, а вечером идут смотреть фильмы. Потом отправляются на очередной прием или на океанский берег на противоположной окраине города, где несколько храбрецов за деньги ныршот с высокой скалы в заливчик между острых, кипящих в пене камней. Мы тоже побывали на этом примечательном месте — на всех рекламных проспектах о курорте Акапулько обязательно изображен молодой человек, прыгающий с высокой скалы в морскую пучину. На многометровой отвесной скале, омываемой океаном, расположен отель, врезанный в камень. Он специально поставлен здесь, чтобы туристы могли с террасы наблюдать традиционные прыжки отважных юношей. Несколько ниже в скале вырублена маленькая площадка, с которой тоже можно, заплатив пять песо, видеть этот уникальный и очень опасный прыжок.

Ныряльщик встает на скалу, освещенную прожекторами, подходит к маленькой, вырубленной в камне часовенке, молится (обязательный ритуал, очевидно, тоже не без расчета на зрителей), а потом прыгает с головокружительной высоты, как бы лавируя в воздухе между нависающих над водой скал, он прыгает, по существу, в узкий каменный колодец, и малейшая неточность, конечно, может стоить ему жизни... В Акапулько ходит легенда, что здесь разбился один из актеров, игравших Тарзана,— прыгнул на спор и разбился.

Но вернемся к рассказу о самом фестивале. Продюсеров здесь сравнительно немного, европейская пресса, по существу, не представлена. Здесь преобладают журналисты американского континента и всегда несколько знаменитых кинематографистов Старого и Нового Света. Но это большой и очень представительный смотр мирового киноискусства, задуманный весьма интересно и проводимый с размахом. На фестивале в Акапулько, или, как его здесь называют, «ресеньи», то есть празднике, как я уже говорил, показывают лишь те фильмы, которые были премированы на фестивалях в Канне и Венеции, Москве и Карловых Варах, Сан-Себастьяне и Мар-дель-Плато. Начиная с 1958 года, ресеньи проводятся ежегодно, и сейчас — в восьмой раз.

Разные фильмы —- и по своей направленности, и по жанрам, и по стилю — видел огромный экран старинной испанской крепости Сан-Диего, вспыхивающий по вечерам под звездным мексиканским небом. Этот экран знал и первые ленты режиссеров французской «повой волны». Шел здесь и знаменитый «Мариенбад» Алена Репе.

Шли здесь фильмы кумиров буржуазного экрана последних лет — Антониони и Годара, сразу же после того, как они отмечались премиями па фестивалях. На экране ресеньи, конечно, был и Бергман.

Фестиваль знал и супербоевики, такие, как цветной и широкоформатный американо-английский фильм «Лоуренс Аравийский».

Таким образом, экран крепости Сан-Диего демонстрировал фильмы самых различных оттенков буржуазного кино.

При всей внешней всеядности и аполитичности экрана этого фестиваля и здесь происходили острые битвы — битвы идей, хотя программа ресеньи, повторяю, не предусматривает каких-либо дискуссий. Сталкивались сами картины, художники разных направлений и взглядов. Декадентское искусство вело бой с реализмом, пытаясь завоевать господство на экране крепости Сан-Диего, и ему помогали в этом жюри европейских и заокеанских фестивалей, щедро давая награды модным режиссерам, стремящимся уйти от социальных проблем в мир абстракций, в исследования клинического состояния больного человека, проникнуть в его подсознание, уловив там те атавистические комплексы, которые делают человека уже не человеком.

Но в крепости Сан-Диего шли и иные ленты.

В Акапулько в свое время были показаны и «Генерал Делла Ровере» Роберто Росселлини, и «На последнем берегу» Стэнли Креймера, и «Рокко и его братья» Лукино Висконти, и

«Голый остров» Кането Синдо, и «Сладкая жизнь» Федерико Феллини, и «Бандиты из Оргозоло» Витторио Де Сета.

Были здесь показаны, особенно в последних ресеньях, и некоторые фильмы социалистических стран.

На этой, восьмой ресенье мы с радостью встретили знакомых из братских стран. Румынский режиссер Ливиу Чулей — он был членом жюри III Московского кинофестиваля— привез сюда серьезную реалистическую ленту «Лес повешенных», отмеченную в Канне. Приехал со своей картиной «Двадцать часов» венгерский режиссер Золтан Фабри, который разделил главный приз Московского фестиваля вместе с Сергеем Бондарчуком. Старейший чешский режиссер Отакар Вавра привез фильм «Золотой ранет», премированный на фестивале в Сан-Себастьяне — испанском курорте.

Советская кинематография участвовала во всех ресеньях Акапулько, и фильмы, которые демонстрировались здесь, действительно дают картину развития советского кино за минувшее десятилетие. На фестивале были показаны «Летят журавли» после того, как этот фильм получил «Золотую пальмовую ветвь» в Канне. Завсегдатаи фестиваля хорошо запомнили картины «Судьба человека», «Отелло», «Сережа». В Акапулько демонстрировались также «Баллада о солдате» и «Чистое небо».

Мы видели специальный номер журнала «Синемондиаль», почти целиком посвященный Евгению Урбанскому. Журнал сообщал о трагической смерти советского артиста и публиковал многочисленные фотоснимки. Вот Урбанский, веселый, большой, сильный, на пляже в Акапулько. Вот он в черном костюме при «бабочке» разговаривает с директором фестиваля. Вот он среди мексиканских кинематографистов. Видимо, талантливый и обаятельный актер оставил на мексиканской земле о себе добрую память и не только фильмами, в которых играл, но и своей личностью — яркой, своеобразной, незабываемой.

Шли на фестивале в Акапулько «9 дней одного года», «Иваново детство», «Когда деревья были большими», «Живые и мертвые», «Вступление», «Оптимистическая трагедия», «Тихий Дон».

Таким образом, советская кинематография оказалась представленной на «фестивале фестивалей» вполне достойно — произведениями разными и тематически (здесь были фильмы о прошлом и о современности), и по творческому почерку создателей, и по жанрам, и по стилю исполнения. Пожалуй, это был самый широкий показ лучших советских фильмов на всем американском континенте.

Ныне, на восьмой ресенье, предстояла встреча с фильмом «Война и мир». Это была четвертая встреча Акапулько с творчеством Сергея Бондарчука и первая встреча с монументальным, на семидесятимиллиметровой пленке, цветным фильмом, которым, как выразилась одна американская газета, «Москва наступает на пятки Голливуду».



Экран и время, Баскаков В.Е., 1974



смотреть Курьер фильм онлайн
смотреть Небеса обетованные фильм онлайн
смотреть Суета сует фильм онлайн