Первые встречи НА ОДЕРЕ И НЕЙСЕ

Первые встречи НА ОДЕРЕ И НЕЙСЕ

Дружбе посвящается (1)

Как всегда перед началом поездки, о которой я собирался написать, я был весел, немного возбужден и полон ожидания, но под всем этим уже скрывалась тревога, удастся ли мне сохранить все живое, передать все многообразие явлений, расположить их в определенном порядке, увязать между собой — короче, выразить в словах. Заметки нередко оказываются впоследствии не чем иным, как малополезными каракулями. В памяти возникает совсем другое — большей частью то, что не может быть использовано, то есть ничего определенного, существенного, а всего лишь настроения, мимолетные идиллии: дети, играющие перед старинной церковью, белье в фруктовом саду, развевающееся на ветру, пестрый, кричащий плакат на раскрошившейся стене, ворона, взлетевшая с забора, ее неровный полет на темном фоне соснового леса, светлые платья девушек на деревенской улице, смеющееся лицо пьющего мужчины... Все это картины, которые можно видеть везде. Как же выбрать из всего этого то самое существенное, ради чего и организована эта поездка, передать все своеобразное, неповторимое...

На этот раз, в этой поездке, — это было важнее чем когда-либо, — нужно было открыть что-то особенное. Польским и немецким друзьям предстояло проехать вместе вдоль Одера и Нейсе, неоднократно пересекая границу, в поисках всего общего, что существует между обоими народами. Одновременно они познавали друг друга — уже одно только их единение и взаимоотношения явились частичным решением поставленной перед ними задачи.

В Варшаву я влюбился с первого взгляда, я был захвачен быстрым биением пульса метрополии, летним очарованием этого города, его старыми дворцами и церквами, его мостами и высотными зданиями. Казалось непостижимым, что немцы угнетали здесь годами людей, что они убили сотни тысяч их, а город сожгли, но доказательств этого на улицах достаточно: небольшие дощечки на стенах домов с именами тех, кто был здесь расстрелян, перед ними свежие цветы — призыв не забывать того, что радости настоящего оплачены кровью и слезами в прошлом...

Не должно было бы сознание этого страшного прошлого омрачить целому ряду поколений польского и германского народов все их попытки к сближению? Возможно ли после всего этого сотрудничество, не говоря уж о дружбе?

Горечь последствий этой фашистской войны пришлось испытать многим немцам, некоторые из них были вынуждены покинуть свои поля и дома, квартиры, в которых они жили, фабрики, где они работали, места, где провели свое детство и юность, они должны были начинать все сначала, некоторые из них не понимали тогда еще, что только немецкие фашисты были виноваты в том, что немцы были вынуждены покидать свои хозяйства и дома (они давно уже забыли кадры еженедельной кинохроники, показывавшие «блицкриг» против Польши, марширующих солдат, разрушенные польские села, бомбардировщиков над польскими городами), они помнили только о том, что Польше были отданы родные края.

Страдания и горечь должны были бы ожесточить сердца по обеим сторонам границы, как же это все-таки стало возможным, что люди обеих сторон все же сблизились друг с другом для совместной работы, для совместных праздников, дружественно, по-братски, какая сила воздействовала на них?

В задание моей поездки этот вопрос не входил, и каким бы чудом людского величия ни казалось нам это общение ответ на вопрос мы могли прочитать на обочинах дорог: могилы советских солдат по ту и по эту сторону границы, много могил, бесчисленное количество могил...

Мы не нуждались в обмене словами, мы были глубоко убеждены, что как Варшава, так и Берлин, в равной степени, были освобождены сыновьями и внуками Великого Октября, что эхо выстрелов крейсера «Аврора», долетевшее за это время до далеких планет, прозвучало в сердцах польских и немецких рабочих уже многие десятилетия тому назад.

И не общий враг — фашизм объединил польских и немецких коммунистов, уже много раньше они чувствовали себя объединенными вокруг красных звезд на башнях Кремля. Они оставались друзьями в борьбе в концентрационных лагерях, в эмиграции, и также тогда, когда взяли власть в своих освобожденных странах в свои руки, — во все времена они оставались посланцами Великого Октября. Объединяющая их сила слагалась из единства их идей социализма, дружбы народов.

И не случайно, что редакции журналов «Польша» и «ГДР», на пятидесятом году Великой Октябрьской социалистической революции, поручили своим сотрудникам предпринять поездку по Одеру и Нейсе — вдоль границы мира.

*

Направляясь вместе с польскими друзьями по превосходным дорогам к условленному месту встречи, пограничному контрольно-пропускному пункту Згожелец, я часто мысленно возвращался к моим варшавским встречам. Я вспоминал сердечность, с какой встретили меня коллеги из редакции журнала «Польша», темперамент главного редактора Сверчевского, который так живо высказал свое мнение и свои представления о нашем задании, его друга Хенрика, его шофера, которого ничто не могло вывести из равновесия, смешливость обеих художниц Терезы и Галины и особенно радушную и приветливую Лену, главного художника журнала. Уже после первых нескольких часов, проведенных в редакции, я чувствовал себя как дома, там царила жизнь, кругом спорили, смеялись и почти всегда рядом оказывался кто-то, кто переводил мне все эти разговоры на немецкий язык — приветливый седовласый коллега Хайнрих, редактирующий немецкое издание журнала, или умный фотограф Барановский, превосходные фотографии которого приводили меня в восторг, и, конечно, мои будущие спутники Гарри Вайн-берг и Ержи Зегель. Они показали мне Варшаву, статую Сирены, чудесно восстановленный старый город, городскую стену, знаменитую Маршалковскую улицу, кварталы варшавской Праги, похожий на цветущий сад пригород Золиборц...

С Гарри и Ержи я подружился еще в Варшаве, с третьим моим польским спутником, писателем Тадеушем Зимедким, я познакомился только в день нашего отъезда. Он мало говорил — как по-немецки, так и по-польски, что еще больше осложняло наше сближение, но во время долгой езды из Варшавы в Згожелец, в течение которой Гарри проявил себя как удалой и вместе с тем осторожный водитель, а Ержи как неутомимый переводчик моей беседы с Тадеушем, мы все четверо нашли общий язык — мы пели хором песни рабочих и борцов за свободу.

Я почувствовал себя почти членом польской делегации, когда мы на следующее утро приветствовали на границе немецких товарищей Карла-Хайнца Беле и Бертольда Готшалька, тем более, что моих немецких коллег я знал только немного больше, чем польских товарищей.

*

Итак, мы направились к первой остановке, помеченной в плане нашей поездки, к угольной шахте в Турошуве. Я ехал вместе с Тадеушем и Гарри в польской машине, Ержи пересел к немецким товарищам, к моему сожалению, ибо я особенно
Электровоз из польской шахты, построенный в Хеннигсдорфе (ГДР). Управляемый польским машинистом состав везет бурый уголь из польских угольных разработок на электростанцию в Хиршфельде в ГДР.
привязался к этому умному находчивому подвижному репортеру. При разнице в возрасте почти в двадцать лет в наших взглядах и интересах было много общего, как мы установили это во время наших ночных прогулок по Варшаве, во время посещения театра «Атенеум», за рюмкой «Мартини» в маленьком баре отеля «Бристоль» мы беседовали о старом зодчестве и новой архитектуре, об искусстве и литературе, оказалось, что мы оба — поклонники Исака Бабеля и особенно Бертольта Брехта (у которого в Польше очень много почитателей) и что у нас много общих знакомых — Ержи прожил год в Берлине и познакомился через молодого польского режиссера Конрада Свинарского с друзьями из «Берлинского Ансамбля».

Мне не хватало Ержи в первую очередь и как переводчика. Я не мог теперь так хорошо объясняться с Тадеушем. Гарри, правда, превосходно владел немецким языком, но при том быстром темпе, в котором он вел машину, ему было трудно переводить с польского на немецкий, поскольку все его внимание было поглощено дорогой. Поэтому Тадеуш и я пытались переходить временами на английский, и, поскольку мы оба владели им недостаточно, это нам мало помогло. Меня это очень удручало, я был зол на себя самого за то, что моя неспособность к иностранным языкам делала меня беспомощным и мешала мне общаться с людьми, с которыми, как я чувствовал, меня связывала общность идей и взглядов. Как важно было теперь для участников этой поездки беседовать друг с другом, укреплять все общее, преодолевать чужое. Для той правды, которую мы хотели установить, взаимных комплиментов было недостаточно. Накануне вечером я почувствовал это особенно сильно...

С заходом солнца мы прибыли в Згожелец, где расположились в маленьком комфортабельном отеле (немецкие товарищи должны были прибыть только на следующее утро). Затем мы пошли погулять, направились к Нейсе и увидели на другом берегу церковные башни и дома Гер-лица. «Может быть, проведем вечер в ГДР?» — предложили польские товарищи. Это было совсем несложно — наши паспорта давали возможность многократного перехода границы — и через полчаса мы шагали по улицам Герлица. Мне стало смешно, когда мои друзья с восхищением рассматривали ярко освещенные, красиво оформленные витрины наших магазинов, ведь всего только несколько дней назад я также восхищался витринами варшавских магазинов. Может быть, все будничное кажется в чужой стране более нарядным?

Я задумался, когда мы заказали ужин в одном из ресторанов и Ержи похвалил дружественно вежливое и быстрое обслуживание, не следовало бы мне рассказать ему о том, как часто раздаются жалобы в нашей республике на равнодушие официантов и продавцов, на плохое обслуживание покупателей и как я был убежден, что кельнеры в Варшаве обслуживают гостей быстрее и радушнее, нежели чем у нас...
Когда же польские друзья восхитились обилием блюд в меню, богатым выбором вкусных кушаний и качеством их, я в свою очередь начал хвалить польскую кухню и закусочные, в которых можно составить себе целое меню из супов и различных блюд, приготовленных небольшими порциями...

Нам стало смешно, так как каждый из нас хотел найти что-то лучшее именно в чужой стране...

С другой стороны, когда принимаешь гостей, становишься особенно восприимчивым ко всем недостаткам в собственном доме. Даже пятна на
стене, к которым ты уже давно привык, становятся внезапно невыносимо противными, не знаешь, как лучше извиниться перед гостем.

Во время этой поездки я часто испытывал подобное чувство: в чужой стране я находил восхитительным кое-что, на что я дома почти не обращал внимания, и я испытывал стыд перед польскими друзьями за все неполадки у нас, которых я раньше не замечал или которые считал вполне терпимыми.

Все это было понятно и все же этого было недостаточно для наших
отношений. Нам требовалась большая близость для того, чтобы мы могли обсудить существенное, нужны были серьезные беседы для лучшего понимания национальных особенностей и положительных черт другого народа, для лучшего понимания друг друга...

*

Внезапно Гарри остановил посреди дороги машину и выудил свою сумку с фотоаппаратами, вторая машина также остановилась. Карл-Хайнц с фотоаппаратами и каким-то бесформенными насадками в руках выпрыгнул на дорогу. Оба вскарабкались наверх по склону на другой стороне дороги. Для наших фоторепортеров началась напряженная работа, мы — все остальные должны были набраться терпения.

Перед нами широко расстилалась долина, озаренная ярким светом раннего утра. Внизу под нами, у подножья холма, высились градирни электростанции Туров с ее трубами и цехами, недалеко от нее — громадные угольные шахты, первые горы бурого угля за шахтами находились, вероятно, уже по ту сторону границы в ЧССР — здесь образовался треугольник из границ трех стран. Направо за Нейсе, в нашей республике поднимались трубы электростанции Хиршфельде...

Я забыл обо всем вокруг, там передо мной расстилалась часть прошлого, тяжелое начало нашего возрождения. Почти два десятилетия тому назад я прожил долгие месяцы на электростанции Хиршфельде, мой письменный стол стоял над котельной. Иногда по ночам звонил телефон, рабочие электростанции вызывали меня, чтобы я посмотрел, как проходит ремонт — тогда ремонты происходили часто, так как всего не хватало. Парни знали, что я пишу пьесу, произведение на тему о начале движения активистов.

Эта вещь называлась «Первые шаги», тогда наш рабочий класс делал действительно первые шаги на пути к социалистическому будущему. Пока я писал свою пьесу, читал на собраниях стихотворения, ставил театральные инсценировки с детьми рабочих электростанции, был утвержден и обнародован двухлетний план. Какое же это было время, когда обычная игла и катушка ниток представлялись драгоценностями, не говоря уже об обуви и одежде, когда все продукты выдавались только по карточкам и их все же не хватало, когда приходилось частенько отправляться на работу полуголодными, какой же смелостью нужно было обладать, чтобы начать в это время штурм такого громадного плана.

И я помню, что уже тогда существовало сотрудничество с Польской Народной Республикой, уже тогда катились поезда с углем из шахты Туров по узкому мосту через Нейсе к электростанции Хиршфельде, которая в свою очередь посылала часть производимой электроэнергии Польше, на другой берег Нейсе. В течение двадцати лет продолжалось это сотрудничество, хотя многое и изменилось за это время, электростанция Хиршфельде выросла, здесь в Турошуве была построена новая электростанция,
вступившая в строй пять лет назад, но польские поезда, груженные темно-коричневым углем, день за днем, ночь за ночью все катились в ГДР по узкому мосту через Нейсе.

*

Я давно мечтал постоять на мосту, таком знакомом мне в свое время, но только на другом берегу пограничной реки. Странно, но такие лишенные всякой романтики грохочущие, груженные углем поезда приобретают какую-то символическую силу над людьми, могут управлять нашими ощущениями, погружать нас в раздумье. К сожалению, на этом мосту удалось побывать только нашим фоторепортерам, слишком уж далеко от шахты находились административные корпуса.