ИЗ ЛОНДОНА В ПАРИЖ ПО СУШЕ

ИЗ ЛОНДОНА В ПАРИЖ ПО СУШЕ

Из Лондона в Париж по суше. «Разве это возможно?» — спросите вы.

Да, возможно. Для этого нужно построить туннель под проливом Ламанш.

О таком туннеле начали думать еще в начале девятнадцатого века и лет восемьдесят назад даже пытались строить его. Однако работы были прекращены по вине английского правительства, которое заявило, что туннель поставит под угрозу безопасность Англии.
На самом деле причины были другие. Владельцы торговых судов боялись, что туннель ударит по их прибылям, перехватит у них грузы и пассажиров.
Сейчас составлен новый проект туннеля. Геологи доказали, что его постройка будет не такой уж сложной, как думали раньше. Оказывается, под самой узкой частью пролива проходит полоса твердого мела. В таком грунте легко рыть и не нужно ставить специальных креплений. Для строительства туннеля думают применить роторные экскаваторы. Один такой экскаватор заменяет две тысячи землекопов и сотни автомашин.

От английского города Фолкстона до французского побережья у порта Кале проектом намечено проложить два подводных туннеля. По одному станут ходить электропоезда из Англии во Францию, а по другому — из Франции в Англию.
Туннели думают проложить на глубине в тридцать — шестьдесят метров под дном пролива. Общая длина каждого туннеля составит пятьдесят один километр; из них тридцать восемь — под водой. Поезда будут двигаться со скоростью около ста километров в час.
Если туннель будет построен, из центра Парижа до центра Лондона можно будет добраться всего за четыре часа двадцать минут. Это ненамного дольше, чем по воздуху. Поездка по подводному туннелю из одной страны в другую будет обходиться гораздо дешевле, чем по воздуху или даже по морю.

ТРАГЕДИЯ ОГНЕННОЙ ЗЕМЛИ

Письмо состояло из нескольких десятков небольших листов мелко написанного по-испански текста. Находка письма среди вещевых коллекций, полученных еще в 1912 году, была событием. Хотя письмо ничего не добавило к опубликованным в свое время общим описаниям огнеземельцев, однако оно рассказывало такие подробности, которые вряд ли кто мог знать. Письмо не имело прямого обращения. Оно начиналось так:

«Есть события, о которых я не могу молчать. Сейчас пользуюсь случаем, чтобы сказать во весь голос о страшном зле, которое творится на многочисленных островах архипелага Тэрра дель Фуего. Мир должен знать об этом.

В 1882 году в лондонской газете я прочитал следующую заметку: «Наблюдается начало широкой колонизации самого большого из островов архипелага Тэрра дель Фуего. Кроме золота, найденного в долине Рио-Гранде, считается возможным развивать скотоводство не только на побережье залива Святого Себастьяна, но и во всей северной части острова. Этот план освоения острова может привлечь колонистов Старого Света, которым предоставляется широкое поле проявления мужества и обогащения, поскольку оборотной стороной плана является необходимость истребить огнеземельцев. За убитого огнеземельца власти будут платить фунт стерлингов, и в четыре раза больше за их голову заплатит некое антропологическое общество Англии!»

Я ужаснулся и еще раз перечитал заметку, не веря своим глазам. Неужели, думал я, после известной всему миру и осужденной трагедии тасманийцев, когда английские завоеватели уничтожили все многотысячное население острова Тасмания, в наш век возможны такие циничные призывы к уничтожению целого народа? Я не поверил сообщению газеты и в резкой форме написал редактору, что он должен опубликовать опровержение. Через несколько недель я получил ответ. Редактор сообщал, что нет нужды опровергать события на Тэрра дель Фуего, так как это правда.

Вскоре я получил пересланные мне копии сообщений из Аргентины и Чили, подтверждающие самые страшные предположения. Я был молод и только что окончил медицинский факультет. Мое призвание было спасать людей. Я стал писать статьи протеста во все газеты, но меня осмеивали и не печатали. Целью моей жизни стало попасть на Огненную Землю. Вскоре такая возможность представилась. По предложению одного патера, друга моей семьи, я выехал туда врачом христианской миссии.

В мои обязанности входило оказывать медицинскую помощь как колонистам, так и огнеземельцам. Бывая часто и подолгу во многих поселениях огнеземельцев, я наблюдал их жизнь, научился их языку и даже завел друзей.
На архипелаге тогда жило три племени. Она населяли самый большой остров - Огненную Землю, алакалуф — расселялись в западной части архипелага, и на островах южной части жили ямана.

Еще в середине прошлого века во всех трех племенах было двенадцать тысяч человек, но уже к 1880 году их оставалось немногим более восьми тысяч. Сейчас, когда я пишу эти записки, идет десятый год нового столетия. Прошло с 1880 года тридцать лет, меньше одного поколения, а огнеземельцев осталось менее двух тысяч. Никто не может поручиться за то, что смерть остановится в своей страшной жатве! «Что будет дальше с нами?» Совсем недавно задал мне вопрос мой друг из племени она, Куанип. Я ничего не могу ему ответить. Он в свои двадцать восемь лет видел все, что творилось вокруг, и я не мог лгать.
Его жизнь день за днем — это картины печали и горя.
Расскажу все по порядку.
Из всех уголков архипелага остров Огненная Земля самый привлекательный. Здесь в центральной части и на севере можно встретить ровные безлесные низменности с прекрасными пастбищами. Паслись здесь длинношерстные и длинноногие бурые гуанако, похожие на овец. Охота на них давала средства к пропитанию. Но гуанако все же не так много, и каждый род она имел свою охотничью территорию. Охотиться на территории соседа было самым большим преступлением.

На острове Огненная Земля, в долине Рио-Гранде, населенной прежде она, и родился мой друг.
Если пойти на юг или на запад, то можно достичь большой воды, которая плещется, ударяясь о высеченные из черного гранита утесы, венчающие берега острова. Всюду, куда хватало взора, видны покрытые скалами острова или просто скалы, выступающие из морской пучины. Постоянные ветры согнули кроны деревьев. Их ветви вытягивались по направлению ветра и такими оставались навсегда. Даже в безветренную погоду кажется, что дует сильный ураган. Величественные ледники спускаются с горных кряжей, еще больше оттеняя своей белизной черный гранит скал. Редкая птица находит здесь себе приют. Ветер и еще раз ветер — вот кто второй владыка островов, после гор. От ветра кустарники переплелись в такие сложные клубки, что там, где они плотно облепили участок пологого берега, можно идти по ним как по дороге из пружин.
Однажды, когда я задержался и выехал от мыса Горн в обратный путь к миссии близ Пунта-Аренас, уже поздно вечером, нашему кораблю пришлось сделать вынужденную остановку под прикрытием скал одного из островов. Ночная мгла спустилась мгновенно. Только что солнце еще шло к закату... и вдруг — мрак. Ветер усиливался, волны поднимались, и корабль стало подбрасывать, как щепку. Но что это такое?

Прямо передо мной на скале противоположного острова мерцал огонь, дальше— еще один. Я взял бинокль и стал смотреть во все стороны. Огни и огни. Они были дрожащими, еле заметными на трех, четырех островах или вдоль самого берега или на отлогих склонах невысоких гор. Один огонек стал двигаться, то пропадая, то вновь возникая у противоположного берега. Можно спорить, что он передвигался по воде. Затем он остановился и замер. Я уже хотел обратиться к капитану за объяснением, как вспомнил о кострах, которые видел у она и у их южных соседей — ямана. Постоянные костры горели у входа в жилище огнеземельцев или в самом жилище, согревая их и зимой и летом, если можно говорить о лете в этих местах, где климат круглый год почти не меняется.

Добыча огня для огнеземельцев не представляет трудности. Они один из тех народов, который дальше других ушел в примитивной добыче огня. Огонь добывали не трением, а высекали; кремень и огниво повсюду встречается в этих местах, а в качестве трута используется мох или пух птиц. При всем этом каждая семья никогда не гасила костра, если останавливалась в каком-то месте хотя бы на день или на месяц.
Такие костры, точнее дым от них, увидел Магеллан, подходя к земле. Тогда было больше жилищ у огнеземельцев, больше было их самих, больше горело костров, и казалось, дым и огонь рассыпались очагами по земле острова. Эту землю он назвал Землей Дымов, а позже ее переименовали в Тэрра дель Фуего — Огненную Землю.

Блуждающему огню я тоже нашел объяснение.

Из всех скудных земных богатств Огненной Земли лучшее — пастбища с гуанако — досталось племенам она; двум их соседям, алакалуф и ямана, природа оставила лишь океан. Его голубые поля стали основным источником их существования. Она были охотниками за гуанако и собирателями кореньев на земле, и колонисты нередко называли их «пешими индейцами». Алакалуф и ямана были охотниками на море. Они охотились на тюленей, выдр, ловили рыбу, собирали моллюсков, и пришельцы называли их «лодочными индейцами».

Это название было более чем справедливо. Чтобы охотиться на море, надо было иметь лодку. Орудия примитивные. Многого не добудешь. Остров не перейдешь с одного конца до другого через скалы. Поэтому огнеземельцы, после ночного отдыха на земле, с раннего утра до позднего вечера бороздили океан вдоль скал в поисках того места на отлогом берегу, где в прилив вода выбрасывает на камни раковины моллюсков, а товдруг и тушу кита. Так проходили в поисках пищи на воде сутки, декады, месяцы и годы. Большая часть жизни проходила в лодке.

Вечно сопровождал охотников в их тяжелом пути огонь. Он горел в центре лодки на специальном ложе, сделанном из земли и камней.
Однако я обещал быть последовательным.
Охотничья территория рода, в котором родился мой друг из племени она, проходила в двадцати — сорока километрах и на север от левого берега Рио-Гранде. Жилище его семьи находилось тогда вблизи большого камня, стоявшего на восточной границе рода; западной границей были истоки реки. Сейчас здесь одна из ферм наследников колониста Джулио Поппера.

Мой друг Куанип родился в тот год, когда охота на гуанако была особенно успешной. Его отец, Нана — глава рода, после раздела шкур получил в свою долю шесть штук. Можно было сшить одежду на зиму и покрыть шкурами конусообразную хижину, где жила его семья вместе с семьей старшего брата отца. Гуанако давали все необходимое племени. Мясо их шло в пищу. Шкуры, сшитые или просто наброшенные на одно плечо мехом наружу и подпоясанные, служили верхней одеждой. Из шкур шили меховые шапки в виде колпаков и кожаные сандалии. Две — три шкуры, сложенные вместе, зимой шли на покрытие хижины, которую летом от дождя покрывали листьями или ветвями.

Неугасимый очаг горел посредине хижины и разделял ее на две половины, предназначенные каждой семье.

Мать Куанипа — вторая жена Нана, возвращаясь домой с собранными кореньями, часто уходила отдыхать к большому межевому камню, что стоял рядом с их хижиной. Он имел одну скошенную к низу сторону, так что получался навес от дождя. Все кругом завидовали удаче Нана, у которого каменные наконечники стрел самые острые, из редкого для этих мест патагонского камня, а глаз меток, рука тверда. И место для жилища им выбрано удачно. По кругу росли четыре деревца; кроны их срезали, добавляли несколько жердей, и получалось удобное жилище. Главным украшением в хижине был лук Нана.

Нана был смелый охотник, и, хотя он был молод, его уважали.

Мало семей жило в этой охотничьей местности. Мальчики были здоровы и скоро могли стать юношами (их уже брали на охоту); девочки помогали матерям собирать хворост, съедобные коренья, выделывать шкуры. Все могло быть хорошо, но гуанако стало меньше, и нередко суровый закон охотников нарушали пришельцы из других родов, охотившиеся на чужих землях. Такая охота вела к вражде. Но Нана не хотел столкновений. Нужна ли война его народу, когда самым страшным врагом становился голод?

Что делать, если уйдут гуанако? Последний вопрос всегда волновал охотников в начале сезона. «Надо объединяться,— думал Нана, — менять территории, идти на север, куда могли уйти гуанако, охотиться всем родом, если не двумя сразу, и делить поровну. Не разрешать охотиться в одиночку». Пожалуй, Нана был прав. Голод мог свести сума людей, и надо что-то делать, чтобы спасти их. Постоянная тревога запала в его глубоких черных глазах.

Суровый и мужественный охотник Нана был ласковым и мягким человеком. Несколько раз он исполнял женскую работу за жену. Ведь она должна скоро родить. У него еще не было сыновей, и он ждал сына. Жена уходила отдыхать к большому камню. Там, у большого камня, и родился сын Нана. Радостный отец посмотрел на малыша и воскликнул:

— Помните, люди, легенду о Каунипе, герое нашего народа? Его матерью была Красная гора, а отцом — мыс Кааль. Когда он впервые пришел на землю, его спросили: «Кто ты? Кто породил тебя?» И он ответил: «Я сын камня!» — Нана улыбнулся. — Мой сын родился под большим камнем. Пусть он зовется Куанипом — «сыном камня».
Когда Куанипу пошел шестой год, дома день ого дня становилось голоднее. Отец ходил хмурым и, отправляясь со всеми мужчинами на охоту, пропадал неделями. Во всех хижинах женщины испуганно переговаривались. Ведь обойти всю территорию можно за два дня, но отсутствовать неделю? «А что, если они начали охотиться на чужих землях? — с ужасом думали оставшиеся дома и со страхом и нетерпением ждали возвращения охотников. Когда мужчины возвращались со скудной добычей, женщины внимательно прислушивались: нет ли погони? Но все было тихо. Проходило два, три дня. Кончались запасы и, почти не сказавшие ни слова за эти дни, мужчины уходили вновь.
В таком напряжении проходили месяцы, и, хотя Куанип мало что понимал, общая тревога передавалась и ему. Он знал, что дома есть нечего, и бродил далеко от жилья в поисках съедобных растений. Затем мать сплела ему из трав силки. Он ставил их, надеясь поймать хотя бы какую-нибудь птицу.

Однажды двое охотников не вернулись вместе со всеми. Горе охватило все жилища.

Люди ждали, что скажет Нана, и тот поведал обо всем. Он и старшие охотники уже много дней заметили, что гуанако стало меньше в этих краях. Они решили пойти на север, к тем местам, с которых гуанако приходят на их территорию. Они шли несколько дней, но не видели даже следов животных. На исходе пятого дня они увидели широкое пастбище. Вдали какие-то огромные квадратные хижины и пасущиеся в траве белые гуанако. Да, да, белые гуанако! Нана решил, что им померещилось. Но вот белые гуанако, переходя по траве, приблизились к ним. Нана огляделся. Уже больше десяти лет он не был в этой долине, где никто не имел права охотиться, за исключением особенных случаев, когда охотились мужчины всего племени. Он не узнал долины, и только деревья, камни и скалы напомнили ему, что он не ошибся. Один охотник не выдержал и выстрелил. Стрела сразила белую гуанако, остальные остановились и повернули назад. Тут только охотники увидели людей, совсем не похожих на она; в их руках были палки. Один наклонился над убитой гуанако, поднял стрелу и поднял свою палку. То же сделали другие. Раздался гром, и огонь вылетел из их рук. Охотник, стоявший в кустах рядом с Нана, упал. Его обжег огонь, шкура его накидки задымилась. Нана наклонился над ним, — текла кровь. Ему стало жутко, но он не растерялся и спустил тетиву. Он убил человека с белым лицом и палкой.

—           Я был прав. Это земля нашего племени. Никто не может охотиться на ней, если не охотится все племя. Они убежали к своим хижинам, но скоро появились снова, их было много. Они что-то кричали и выбрасывали в нас огонь. От нас ушел еще один. Мы побежали обратно; они сидели на каких-то высоких голых гуанако и мчались за нами. Наступила ночь, и мы вернулись. — Нана отдернул свою шкуру и вынул свернутую шкуру овцы. — Вот белое гуанако!
Все с каким-то ужасом смотрели то на шкуру, то на Нана. Им изредка попадались гуанако с белой шерстью, и тогда эта шерсть шла на шапку шамана. Но говорят, там белых гуанако много. Нана расправил шкуру и задумчиво произнес:
—           Эти белые гуанако не похожи на наших; их пригнали люди, пришедшие на землю племени. Они выгнали с пастбища наших гуанако. Надо известить все роды.
Вероятно, уже тогда Нана ощутил особую тревогу за свой народ. Гуанако, за которыми они охотились, исчезли с этих пастбищ; охотиться на белых гуанако — значит, воевать с пришельцами, но у них огненные палки. Он стал думать о необходимости быть осторожным и поискал глазами сына, которого еще не видал, вернувшись с охоты.
—           Куанип!— позвал Нана, но никто не ответил.
Поднялась жена и с дрожью в голосе сказала, что Куанип с утра пошел проверять силки и не вернулся. Уже наступила ночь и над Млечным Путем висели недвижные облака.
Примерно в то же время с фермы Джу-лио Поппера в миссию прискакал гонец.
Хозяин фермы просил срочно медицинскую помощь.

Я еще новичек в здешних местах, но уже много слышал о Поппере. Он прибыл на остров более пяти лет назад. Откупив у аргентинского правительства обширные участки пастбищ, которые не принадлежали правительству, а были собственностью племени она, он завел овцеводческую ферму.

По слухам, доходившим в миссию, Поппер расширил свои владения, сгоняя огнеземельцев, уничтожая их, как «воров его стада», так он объяснял властям. Он держал на своем содержании целый отряд карабинеров, которые успели за пять лет не только разогнать и уничтожить многие стада гуанако, находившие приют зимой в долине, но и постоянно сопровождали пастухов с отарами, имея приказ хозяина стрелять в каждого туземца без предупреждения. Когда патер предложил мне поехать к нему, я быстро собрался, не думая тогда о слухах, помня лишь, что там больные. Ферма находилась сравнительно близко от миссии.

Через несколько часов я был уже на ферме. Угрюмое двухэтажное бревенчатое здание располагалось за высоким забором. От него отходили разные подсобные пристройки. В толстом заборе были прорезаны отверстия наподобие бойниц. Двор меня поразил своим сходством с военным лагерем. По нему расхаживали вооруженные люди; в противоположных углах горели костры, ружья стояли в козлах.

Сопровождающий провел меня наверх, в комнату, где я увидел человека, лежащего в постели. Грудь его была небрежно забинтована. Навстречу мне поднялся высокий, с пышными усами черноволосый мужчина. Римский нос его выдавал в нем итальянца; в то же время в нем чувствовалась какая-то примесь германских черт... Голосом, привыкшим отдавать команду, он произнес:

—           Доктор? Джулио Поппер, будем знакомы! Мой брат ранен стрелой туземца. Прошло три дня, рана гноится. Мы беспокоимся,— не отравлены ли стрелы?
Я не подал ему руку, кивнул головой и начал осмотр. Как я и думал, отравления не было, просто грязная тряпка, служившая бинтом, способствовала загноению раны. Окончив перевязку, я с усмешкой задал вопрос хозяину:
—           Господин Поппер, почему у вас такая военная охрана?
Хозяин оживился.
—           А как же, доктор! Мы живем как на вулкане. Туземцы каждый день готовы напасть на нас. Вот и третьего дня. Мои люди пасли овец, а они открыли по ним стрельбу из луков. Недаром я дал приказ моим парням стрелять без предупреждения Вы человек новый, но что ни говорите, а правительство правильно поступает, разрешая отстрел этих туземцев!
Да, я не ошибся, он так и употребил этот термин охотников «отстрел». Меня передернуло.

—           А вы знаете, что у этого народа, кроме луков и стрел, которые они редко пускают в ход в битвах между собой, нет никакого военного оружия? Ни ямана, ни алакалуф не изобрели его. Им его не нужно. У них есть только охотничьи предметы!
—           Тем лучше! — обратился Джулио к брату. — Я тебе говорил, какие дикари эти туземцы! Тем лучше для нас.
Он самодовольно улыбнулся. Я тут же хотел сказать что-то резкое, но крик, донесшийся со двора, со стороны сарая, отвлек меня.
—           Что это?
—           Не волнуйтесь, доктор! Там умирает чернокожий от тифа. — Джулио встал, вероятно, надеясь пригласить меня к столу, который накрывали в соседней комнате. Но я уже бежал по лестнице вниз. Я врач. К сожалению, я уже не нужен. Его крик был последним криком.

Наступила ночь, и мне пришлось остаться здесь. Я плохо спал. Мне не верилось, что индейцы напали сами. Они никогда этого не делали. Вероятно, они пошли охотиться. Что же им делать, если гуанако разогнаны, а есть нечего. Они стреляли овец, думая, что это гуанако, не спрашивая у их хозяев, хорошо это или нет; ведь никто не спросил индейцев, когда их земли продавали или отдавали колонистам.

Утром я встал с желанием высказать все, что я думал, хозяину фермы. Но мне пришлось сказать большее. Я вошел в комнату в момент разговора хозяина с братом.
—           Доброе утро, доктор! Рассудите нас с братом, — сказал Джулио. — Он утверждает, что прежде чем человек, зараженный сыпным тифом, сможет заразить других, пройдет пять дней, а я говорю — неделя.
Ни о чем не догадываясь, я спросил:
—           А в чем дело?
—           Да очень просто, доктор! Мой брат тоже немного медик, он ветеринар. Нам, в день его ранения, пришла медицинская идея. — Джулио засмеялся. — А мои храбрые карабинеры осуществили ее. Они поскакали по направлению к Рио-Гранде, вблизи какого-то туземного селения, поймали дикаренка лет шести. Помните, я говорил вам вчера о больном чернокожем? Так мой брат устроил заражение дикаренка тифом, и мы отпустили его. Он придет в свое селение, — там его отец, мать, братья, сестры обрадуются: нашелся! А через неделю они трупы! И пуль не надо, и место освободилось.
—           Ловко придумано, доктор? А? Но что с вами?
Вероятно, я побледнел, но не от слабости, а от гнева. Искрой мелькнула мысль выхватить пистолет и размозжить ему голову. Но дальше что? Его подручные убьют меня.
Здесь его власть, а кто спасет индейцев от тифа, если их еще можно спасти? Я стиснул кулаки и сказал почти шепотом:
—           Я слушал вас и не мог понять, кто вы, господин Поппер. Не мог понять, кто вы: маньяк или бандит? Вы и то, и другое, но главное — вы подлец! Я сожалею, что не могу сейчас пустить пулю вам в лоб. У меня нет времени, я должен бороться с посеянным вами злом!
Вы думаете, что Поппер набросился на меня с кулаками? Отнюдь нет. Он, правда, чуть-чуть изменился в лице, но его рот скривила улыбка.
—           Без сентиментальностей, доктор! Я не буду обижаться на ваши эпитеты, они не изменят меня. Я делаю свое дело, и церемониться здесь нечего! Для меня одна моя тонкорунная овца дороже всего полуживотного населения, которое живет еще на этом острове. Надеюсь, скоро здесь их не останется, и вы бессильны помешать нам. До скорой встречи!

Он поднялся и предупредительно открыл дверь передо мной. У выхода наши глаза встретились.
—           Мы еще встретимся с вами, господин Поппер! — вызывающе бросил я и спустился вниз.
Моя лошадь стояла оседланной; я вскочил на нее и выехал за ворота фермы.
В какую сторону ушел зараженный мальчик, мне никто не сказал. Я знал только одно, что он из долины Рио-Гранде. Надо было спешить туда, — ведь упущено четыре дня. И я спешил. В некоторых поселениях индейцы меня встречали приветливо, в некоторых — с опаской. Я заметил, что какие-то люди почти одновременно со мной уходили из одного селения в другое, что-то передавая. Позже я узнал, что они передавали предупреждение Нана. Но мальчика я нигде пока не встретил. Прошла неделя, другая в поисках. Когда я, наконец, увидел впереди большой черный камень и около него островерхие хижины, меня удивило призрачное молчание селения. Сердце сжалось. Вскоре я понял, что опоздал.

Здесь, в селении Нана, жило почти тридцать человек, из них только один Нана казался здоровым. Это произошло потому, что он неделю ходил в поисках пищи и пришел домой уже тогда, когда его вернувшийся сын метался в жару. Он не подходил к нему и стал ночь проводить в раздумье у камня. Куанип бредил, и страшное подозрение родилось в уме Нана: «Пришельцы послали смерть на селение!»
Погасли костры уже в четырех хижинах, остались еще три, и среди них одна его; где умирала жена, дочери и метался в агонии сын.
Да, Куанип оказался тем зараженным мальчиком, которого искал, я. По селению бегали собаки, голодные, воющие над трупами. Картина поистине ужасная.
Я сделал все, что мог. Не помню, сколько дней или недель, мотаясь между миссией и хижиной Нана, я боролся за жизнь Куанипа. Когда он стал поправляться, я смог отдохнуть. Почему поправился Куанип? Для меня до сих пор осталось загадкой.
Вскоре я уехал, строго-настрого наказав Нана сжечь не только трупы, как это в обычаях огнеземельцев, но и все вещи, принадлежавшие им. Через неделю мне удалось вновь приехать к большому камню. Нана выполнил все как надо. Я заглянул в его хижину; она была пуста, но
тлеющие головешки показывали, что хозяева только что ушли. Я проскакал вперед от камня по течению. Никого! Повернул лошадь назад, и скоро мне представилась незабываемая картина.

Огибая кусты, впереди по тропе шел Нана. Шкура, наброшенная на левое плечо, была длинной и доходила до щиколоток. Правое плечо и руки оголены. Левая рука придерживала оба конца шкуры и крепко сжимала знаменитый лук и стрелы. На нем белая меховая шапка и большие сандалии с белым верхом. Он шел не спеша. За ним шел Куанип, одетый, как и его отец, в шкуру, только наброшенную на оба плеча. Он обеими руками придерживал концы шкуры, но также сжимал в левой ручонке маленький лук и стрелы. Голова его была открыта; он шел босиком. Он еще, конечно, слаб после болезни, но раз его отец покинул прежнее жилье, — значит, так было нужно. Я сошел с коня. Нана увидел меня и сказал:

— Мы ушли за реку к большой воде, на юг. Мы будем стрелять только своих гуанако. Но пусть все знают, что эта земля наша! Я оставил хижину, и я могу вернуться!
Он снова зашагал вперед. Куанип посмотрел на меня и улыбнулся приветливо. Они долго еще были видны, пока их не скрыли кустарники.
К западу от побережья залива Святого Себастьяна вдоль невысоких холмов пролегал один из оживленных путей передвижения одного рода она к другому. Здесь в одной из лощин они собирались на общеродовые праздники и чаще всего сооружали большие ритуальные хижины, в которых юноши проходили обряд посвящения. Под наблюдением старейшин и шаманов, юноши посвящались в законы племени и рода, учились охотничьим приемам, состязаниям, слушали рассказы о легендарных героях. Когда юноша покидал хижину, его считали уже взрослым.

Дорогой мимо этих холмов нередко пользовался и я в своих поездках по восточному побережью острова.
Уже стояла осень. Из многих селений юноши и их отцы шли по дороге к месту празднеств. Я обогнал отдельные группы и приближался к холму, называемому на языке она «Шорт», что означает «Дух белого камня». На холме на самом деле лежало несколько белых камней, которым поклонялись. Вдруг раздался залп. Дымок взвился над холмом. Идущие впереди с криком ужаса упали на землю. Моя лошадь вздыбилась. Пока я соображал, в чем дело, снова раздались выстрелы. «За что? — мелькнуло в голове.— Ведь здесь еще нет фермы, она не охотятся на овец — белых гуанако». Я пришпорил коня и взлетел на холм, где была устроена засада. Мое появление ошеломило бандитов, притаившихся за камнями. Некоторые повскакали с мест, но начальник резко окликнул их удивительно знакомым голосом:
—           Приготовились, пли!
—           Стойте, Джулио Поппер! Вот мы и встретились! — успел я выкрикнуть, прежде чем прогремел новый выстрел.
—           А, это вы, доктор? Проезжайте своей дорогой, не мешайте моим парням целиться!
Поппер подскочил ко мне и схватил лошадь под уздцы.
—           Остановитесь, негодяй! В чем провинились эти люди?— крикнул я Джулио.
Он, как и в прошлый раз, скривил губы.
—           Это не ваше дело. Вы не помешаете мне! Убирайтесь к черту, пока у меня есть терпение!
—           Поберегитесь, Поппер!
Я задыхался от гнева и вынул пистолет.
—           Я не дам отпущения грехов. Или вы сейчас же со своей сворой покинете этот холм, или!.. — Я угрожающе поднял оружие.
—           Доктор, я вам уже сказал: убирайтесь и не пугайте меня! Ну, ребята, пли!
Я выстрелил. Увидев только, как упал Джулио, я пришпорил коня и понесся с холма в долину. Пули, пущенные мне вслед, не достигли цели.
Прошло двенадцать лет, прежде чем я покинул застенки тюрьмы в Буэнос-Айресе и с помощью патера смог вернуться опять на Огненную Землю. Чего же я добился? Место Поппера занял
другой. За двенадцать лет он и ему подобные успели сделать многое. Я проезжал по старым местам — вдоль берега залива, в долине реки — и не встречал островерхих хижин она. Говорили, что они еще есть где-то на юге.

Алакалуф и ямана вымирали от туберкулеза, который пришел на их острова вместе с одеждой из бумажной ткани, навязанной огнеземельцам миссионерами. Это платье никогда не просыхало, и индейцы были вечно простуженными.
Покончив с она, захватив их земли, колонисты стали проникать на острова, и там также загремели залпы. Еще не начинался последний акт трагедии, но все было близко к тому.
Вскоре после новогодних торжеств, которыми в миссии отметили наступление нового века, я отправился в островной мир к ямана. Моим стремлением стало собирать предметы культуры и быта огнеземельцев, чтобы спасти в будущем хоть память о них.
Я прибыл на один остров, когда к нему от соседних островов устремились флотилии лодок. Они сгрудились у берега, а охотники сошли на него и сейчас окружали какую-то огромную черную сигарообразную массу. На первый взгляд индейцев было больше двухсот человек.
Испытывая желание узнать, в чем дело, я стал спускаться и чем ближе, тем отчетливее мог разглядеть, что эта масса — кит, которого выбросило море на берег.

Ямана, как и другие племена, не делали запасов. Чтобы столь большое количество мяса и жира не испортилось и не пропало зря, семья, нашедшая тушу мертвого кита на берегу, извещала другие семьи. Собиралось человек двести, которые проводили здесь несколько дней, пока не съедали все. Такие дни обильной пищи превращались в своеобразные праздники. Видно, и сейчас ямана собирались на свое пиршество.

Я приблизился к ним и в толпе мужчин, разделывающих тушу, обратил внимание на молодого человека, выделявшегося своим высоким ростом среди низкорослых ямана. Ноги его были хорошо развиты. У ямана в результате их длительного пребывания в лодке ноги остаются недоразвитыми и уродуют все тело; особенно это заметно у женщин, у которых верхняя часть тела и руки от постоянной работы веслами хорошо развиты.

Молодой человек повернул ко мне свое лицо. Я громко вскрикнул: «Нана!», так велико было мое изумление при виде знакомых черт, память о которых не отняли двенадцать лет тюрьмы. Молодой человек, пристально глядя на меня, отошел от туши и подошел ко мне. Что-то вспоминая, он наморщил лоб и тихо сказал:
—           Не произносите его имени, он ушел от нас.
—           Но кто ты, кто родил тебя? — задал я ему обычный вопрос, который задают индейцы при встрече с незнакомцем.
—           Я Куанип, сын камня, — ответил молодой человек, и улыбка почти такая, как в детстве, когда я видел его последний раз, прошла по его лицу...
Трагедия Огненной Земли еще не пришла к своему концу. Я тридцать лет боролся и оказался бессилен остановить злую волю людей. Сейчас меня утешает только то, что предметы огнеземельцев, хранящиеся в музеях Буэнос-Айреса, Берлина, Лондона, Петербурга и некоторых других городов, сохранят память об этом народе и его культуре, о которых я написал только правду...

* * *

Этим оканчивались найденные листки. Письмо не имело конца, и осталась непонятной роль, которую мог играть автор собирании коллекций 1912 года, присланных музею. Но это не имело особого значения. Коллекции были. Они малочисленны, но они представляли почти все стороны деятельности и жизни жителей Тэрра дель Фуего.
Коллекция советского музея сохраняет память об этом народе, трагедия которого после завезенной в 1920 году эпидемии оспБ1 закончилась. Из всего многотысячного населения Огненной Земли осталось несколько человек. Они не любят вспоминать о кровавых годах прошлого; суровая жизнь приучила их к молчанию, но они ничего не забыли. Когда посмотришь в их полные глубокой скорби глаза, кажется, что они спрашивают: а знает ли мир о них? А не забыли ли люди тех, кто начинал эту трагедию, не простили ли они им?
Р. Итс