ОТЧЕГО БЫВАЮТ БЕЛЫЕ НОЧИ

ОТЧЕГО БЫВАЮТ БЕЛЫЕ НОЧИ

Ленинградцам, конечно, хорошо известны белые ночи, «прозрачный сумрак» которых придает чарующую прелесть городу.
Отчего же происходят эти белые ночи?
Если вы хотите получить краткий и ясный ответ на этот вопрос, обратитесь к нашему великому поэту А. С. Пушкину и вчитайтесь в следующие строки из «Медного всадника»:

«И не пуская тьму ночную
На золотые небеса,
Одна заря сменить другую
Спешит, дав ночи полчаса».

В этих чудесных стихах и заключается ответ на наш вопрос. Белые ночи — это и есть слияние вечерней и утренней зари.
Чем, однако, объяснить такое слияние зорь?
Это объясняется сравнительной близостью Ленинграда к Северному полюсу. Город лежит, как известно, на шестидесятом градусе северной широты, то есть отстоит от полюса всего на тридцать градусов к югу. На самом полюсе летом солнце вовсе не заходит. Долгий полярный день длится на нем полгода (с 19 марта по 25 сентября). К югу же от полюса, на широте шестьдесят градусов, солнце летом опускается под горизонт, но не глубоко и ненадолго. Оттуда оно освещает сперва северо-западную часть неба (вечерняя заря), а затем и северо-восточную (утренняя заря). Таким образом, здесь происходит слияние зорь. Во время белых ночей в Ленинграде почти круглые сутки светло.
Белые ночи наблюдаются, конечно, не в одном только Ленинграде. Они бывают во всех местностях земного шара, где солнце в своем летнем суточном движении по небесному своду лишь на короткое время и не глубоко опускается под горизонт. Границей таких областей с белыми ночами служит сорок девятая параллель, как в северном, так и в южном полушариях.
В Ленинграде белые ночи начинаются 27 апреля и кончаются 15 августа. Наиболее светлые и ясные они бывают с конца мая до двадцатых чисел июля.
О белых ночах южного полушария обычно мало говорят. Объясняется это тем, что на южное полушарие приходятся либо сплошные морские пространства, либо необитаемая или почти необитаемая суша.

ГОТТОРПСКИЙ ГЛОБУС

Несколько дней прохожих мучило любопытство. Зачем это на пятом этаже башни Кунсткамеры рабочие ломают стенку между окнами? «Как только разрешает охрана памятников?» — думали некоторые, сокрушенно качая головой и опасливо обходя здание.
Стену убрали, укрепили блоки. Это уже стало совсем непонятно; неужели подвесят теперь люльку и будут заделывать проем? Сомнение разрешилось очень скоро. Когда к Кунсткамере подкатила пятитонка с огромным, более трех метров в диаметре шаром, среди толпы любопытных нашлись и такие, которые могли все объяснить.
—           Эй! Поберегись! — гулко раздалось сверху.
Шар, поднимаемый на блоках, закачался и медленно пошел вниз. Толпа отпрянула, но шар внезапно остановился, покачался и пополз вверх. Блоки скрипели.
Стоявшие внизу видели, как шар дополз до проема, с силой был втянут внутрь башни. Сухонький старичок, видя, что на него обращают внимание, удовлетворенно потер руки:

—           Ну, слава богу, Готторпский глобус на месте.
—           Какой вы сказали — Готторпский? А вы не ошибаетесь?
Старичок обиженно скривил губы.
—           Я, молодой человек, люблю свой город и говорю то, что знаю, а этот глобус— та же история города,
—           Вы не обижайтесь, папаша, но сейчас вы ошиблись; дело в том... — Мужчина хотел что-то сказать, но в толпе на него зашикали. Услышав, что его зовут, он махнул рукой и пошел к Кунсткамере. Старичок тоже не хотел ничего рассказывать любопытным и медленно зашагал прочь. Толпа стала расходиться, так и не зная, что за глобус вознесли на башню.

* * *

Ветер с Балтики гнал свинцовые тучи. Густой утренний туман рассеивался, но крупные хлопья мокрого снега застилали горизонт. Тепинген — город и крепость Шлезвиг-Голштинского герцогства — выглядел необычно мрачно. Дома в узких улицах стояли с наглухо закрытыми ставнями. Редкий прохожий промелькнет и скроется в подворотне. Все, кто были способны двигаться, уже много дней находились на крепостной стене, защищая свой город от осаждавших шведов. Тишина, томительное ожидание стояли над городом. Враг готовился к новому штурму.

Притаился обычно шумный Готторпский замок. Гнетущая настороженность взрослых отвлекала малолетнего герцога от обычных игр, и он угрюмо слонялся по замку. На улице слякоть, и ему не разрешали выходить. Замок стоял на небольшом квадратном островке. Через глубокий ров перекидывались мосты, которые сейчас были подняты. Вокруг рва росли высокие деревья. Солнечным летом парк блестел яркой зеленью и узкие глазницы мрачных башен расширялись, становились просторнее и радостнее. Герцог вздрогнул, когда со стороны города послышался нарастающий шум, подобный морскому приливу. Шведы пошли на штурм.

Шум битвы так же неожиданно прекратился, как и начался. Стало опять тихо, а затем до замка долетело раскатистое «а-а!» Герцог пытался залезть на подоконник, чтобы разглядеть, что делается в городе. Опекун подскочил к нему и снял на пол. Малолетний повелитель хотел было расплакаться, но знакомый шум механизмов, опускающих мост, заставил его насторожиться. Теперь уже и опекун подошел к окну. К замку быстро приближался всадник. Через несколько минут он уже вбежал в зал и радостно воскликнул:

— Ваше высочество, русские! Шведы бегут!

На исходе 1713 года русские войска подошли к Тепингену. Они спешили на помощь осажденным датчанам. Когда защитники города готовились встретить новый штурм шведов, над холмами далеко за крепостной стеной раскатисто прогремело многоголосое «ура!» С развернутыми знаменами на шведов лавиной катились русские полки. Враг заметался и побежал. Горожане, не понимая, что произошло, растерянно и удивленно озирались по сторонам. Бой уходил все дальше и дальше. Многомесячная осада кончилась.
Еще на липкой, чуть припорошенной снегом земле не остыли следы горячей битвы, а город уже приобретал праздничный вид.
Открылись крепостные ворота, двери домов, окна. Повсюду зажигались яркие светильники. Будто посветлело и сумрачное еще недавно небо.
На площади перед вновь обретшим свое величие и пышность Готторпским замком трещали и хлопали вспышки праздничного фейерверка. Опекун малолетнего герцога принимал в замке русского царя и его офицеров. За богато уставленным яствами столом было много произнесено тостов во славу русского оружия и самого знатного гостя — Петра Первого. Зная о страсти Петра к разным диковинным вещам, опекун предложил осмотреть коллекции замка. Петр быстро поднялся из-за стола, бросил салфетку и обнял хозяина:
—           Вот это хорошо; мы прослышаны о ваших богатствах.
Галереями и узкими переходами все устремились за хозяином. В большом зале нижнего этажа были и золотые сабли и кубки, осыпанные драгоценностями, часы с водяным механизмом и причудливо вырезанные из кости какие-то заморские животные. Внимание Петра привлек огромный медный глобус, диаметром в 3,11 метра. Он остановился и стал внимательно разглядывать его. Снаружи глобус был оклеен бумагой. На ней нарисованы контуры и очертания земли. Внутри шар представлял собой небесный купол багряного цвета с медными звездами.

Петр похлопал рукой по шару и медленно произнес:
—           Изрядно же.
Опекун улыбнулся.
—           Ваше величество, это самая главная драгоценность нашего замка; его сработал еще в 1644 году наш голштинский мастер Андрей Буш. Пройдемте внутрь шара.

Опекун открыл полукруглую дверь с герцогским гербом и первым вошел в зияющую пустоту. В полумраке можно было различить столик, установленный вокруг оси, а перед ним скамейку на 10— 12 человек. На столике находился маленький медный глобус с гравированным изображением материков. Петр сел на скамейку.
Зажгли светильники. Над головой и под ногами заблестели отраженные светом звезды багряного неба. Опекун подал знак. Небо стало вращаться, повторяя движение истинной небесной сферы. Изумленный царь воскликнул:
—           Как это сделано? Кто движет сие чудо?
За пределами зала, в нише был проем. Вода с силой ударяла из трубы по валу с лопастями, который вращался и поворачивал шар вокруг оси.
Петр долго рассматривал и глобус и его хитроумный механизм, а потом задумчиво проговорил:
—           Вот мне бы такой в столицу.
Через несколько дней русские войска покидали Тепинген. Их провожали все жители. Только малолетний герцог лежал в постели. Он все-таки простудился,— за хлопотами с высокими гостями опекун забыл о нем. Петр покидал замок, сопровождаемый многочисленной свитой герцога. Петру подвели коня. Опекун отделился от свиты и подошел к российскому царю.
—           Ваше величество, наш герцог в знак вечной благодарности за спасение города просит принять подарок.
Опекун показал на раскрытые ворота замка, и Петр увидел огромный шар, так восхитивший его, и улыбнулся.
—           Знатный подарок, спасибо!
Петр вскочил на коня.
— Спасибо! Такой подарок в карман не положишь, но я-то заберу его!
Сняв шляпу, он поклонился всем провожавшим и поскакал вслед за войсками.
Четыре года голштинский подарок был в пути. От Тепингена до Ревеля (так раньше назывался город Таллин) его везли морем. В Ревеле глобус погрузили на огромную повозку, сделанную в виде саней. Сотня крепостных впряглась в «сани» и потащила их в Петербург, обходя овраги, болота и перелески. Там, где лес нельзя было обогнуть, крестьяне прорубали просеки и тащили свой груз дальше.

Полученный подарок Петр рассчитывал поместить в одной из башен Кунсткамеры, но, как ни долго был в пути глобус, его привезли в столицу раньше, чем началось строительство здания. Временно «готторпское чудо» поставили в бывшем слоновнике — зверовом дворе, что находился тогда у Летнего сада. Затем сколотили глобусный балаган и открыли в него доступ.

В июле 1726 года двадцать пять плотников соорудили мостки и опоры, щиты и ящики для глобуса и его механизмов. К балагану свезли тысячу сто самых толстых досок, восемьдесят бревен, пятнадцать пудов железа, сто саженей толстого каната и разные блоки. К берегу Невы пригнали три грузовых судна и три большие шлюпки, их скрепили досками и бревнами. Получилась баржа невиданных еще размеров.
Сто мужиков перетащили глобус из балагана и погрузили на баржу. Команда налегла, на весла, и баржа медленно направилась к противоположному берегу, где строилось большое здание Кунсткамеры. Когда глобус подняли и установили на площадке третьего этажа башни, строители стали возводить стены и надстраивать башню вверх.

Казалось, что чудесный шар замурован в Кунсткамере навечно. Но на новом месте готторпский глобус просуществовал всего три десятилетия.
При президенте Российской Академии наук графе Разумовском всеми делами ведала Канцелярия Академии и ее управитель — Иоганн Шумахер. Этот льстивый старик с заостренным лисьим лицом пользовался благорасположением императорского двора.
Михайло Ломоносов, так же как и его друзья и коллеги — Паллас, Рихман, Нартов, Миллер — относился к Шумахеру с открытой неприязнью.
Появление Шумахера в Кунсткамере обычно вызывало раздражение ее сотрудников. Однажды он решил разместить в Кунсткамере свою Канцелярию и наведался в механическую мастерскую наиболее ненавистного ему Нартова.

Потирая руки, Шумахер подошел к механику.
—           Однако же надлежит тебе перебраться вниз — здесь будут рисовальные палаты.
Нартов передразнил:
—           Однако же надлежит знать, что у меня не только инструментарий, но и мастеровые разместиться не могут!
Шумахер покраснел от злости.
—           Вот и возьмешь их в каморы рядом. Они хотя и невелики, но мужикам будут впору. На месте палат Канцелярия будет!
Нартов что-то еще хотел сказать в ответ, но Шумахер уже удалился.
Перемещение механической мастерской и вселение Канцелярии уплотнило все помещения. Мастеровых поселили в самой Кунсткамере.
Был декабрь 1747 года. Печи, редко топившиеся со дня постройки здания, стали затапливать. Возможно, что их неисправность послужила причиной последующих событий.

5 декабря караулы сменились, как обычно, в два часа по полуночи. За вьюжный день намело сугробы снегу. Часовой Евсей третий час ходил вдоль Кунсткамеры. Прохожих не видно. Затихала метель. Небо прояснялось.
Евсей отошел от здания к берегу Невы. Набережных тогда здесь не было. Обходя груду прикрытых холстинами тюков с товарами, завезенными в конце навигации, караульный вступил на невский лед. Лед был причудливо изломан. Кромка излома чем-то напоминала ощетинившийся штыками строй. Евсей залюбовался ею. Ему показалось, что на остроконечных гранях льдинок играют лучи заката. «Красиво», — подумал караульный. Удивленно он вновь взглянул на льдинки. В них на самом деле играли отблески зарева. Часовой поднял глаза к небу. Светало, но небо еще ночное, темное. Он оглянулся на Кунсткамеру и быстро побежал к зданию.
Из-под крыши с шумом вырывались длинные языки пламени. Огонь играл в окнах третьего и четвертого этажей башни. Зарево полыхнуло в левом крыле. Кунсткамера горела.
Тревожные выстрелы часового разбудили ближние караулы. Через несколько минут солдаты гарнизонного и лейб-гвардейского пехотных полков оцепили здание.
К месту пожара приехали Нартов и Ломоносов. Объятые пламенем, полыхали все три верхних этажа башни. Огонь уничтожал деревянные части стен, угрожал «императорскому кабинету», хранившему станки Петра и восковую фигуру первого российского императора.
Нартов с солдатами бросился в огонь. Они уже многое успели вынести на улицу, когда горящий Готторпский глобус, подобно огромному огненному шару, рухнул вниз. Спасти коллекции с галереи левого крыла было невозможно. Люди отчаялись. Огромная фигура Ломоносова с черным от гари лицом появилась над суетившейся толпой.
—           Не ахать надобно, а спасать вещи нижних этажей, где нет пламени!
Слова Ломоносова произвели впечатление. Все бросились в здание и стали выносить шкафы, станки. Распахнули окна. Прямо в сугробы полетели книги, мягкая рухлядь, костюмы разных народов, чучела, приборы, монстры и идолы.
Пожар затихал, когда появился Шумахер. Бледный от страха, он ходил вокруг разбросанных на снегу вещей и беспомощно разводил руками.
—           Ну что, управитель, доволен своими распоряжениями? — гневно бросил Ломоносов. — Ты наиболее повинен в случившемся.
Шумахер не слушал или не слышал его. Его мысли сейчас занимало одно: как скрыть от двора, от сената, от публики истинные размеры потерь от пожара. Он оглянулся на здание, и, как бы отвечая его мыслям, ветер медленно разгонял дым. Правда проступала наружу — отчетливо вставало обгорелое здание с рухнувшей башней и уничтоженными верхними этажами крыльев. Шумахер вскочил в карету и не сказал, как всегда, отрывисто, а прошептал:
—           Скорей к графу!
Граф только что кончил утренний туалет и был не в духе. Меньше всего он расположен принимать кого-либо, а тем более Шумахера, докучавшего просьбами о своих многочисленных родственниках. Разумовский хотел было сказать лакею, что он никого принимать не будет, как вбежал сам Шумахер.
—           Ваша светлость, беда, сгорела Кунсткамера!
Граф от неожиданности уронил флакон, который держал в руке, и резко схватил рухнувшего на колени управителя за плечо:
—           Как сгорела, мерзавец!
Шумахер понял, что хватил через край,
и уже более спокойным голосом проговорил:
—           Ваша светлость, не совсем, чуть башню повредило да крылья, но все вещи драгоценные спасены. Пожар был не сильный, ваше светлость.
Разумовский облегченно вздохнул и присел на стул.
—           Ну и напугал же ты меня! Да что ты валяешься, сядь и расскажи толком.
Шумахер решил теперь ничего не скрывать и все выложил и про вещи с галереи, и про глобус. Граф нахмурился. Выслушав управителя, помолчал, а затем решительно отчеканил:
—           Собирайся, едем во дворец, там все и расскажем.
—           Ваша светлость, зачем беспокоить двор? Пойдут всякие пересуды. Ваши завистники всё против вас обернут. По мне так лучше Академии сообщить в «Ведомостях» о пожаре и тем пресечь кривотолки, но сообщить не всё, а пока пострадавшее привести в порядок.
Шумахер говорил вкрадчиво и заискивающе. Граф гневно посмотрел на него.
—           Что-то ты, управитель, обо мне заботишься; ты, что ли, и глобус новый сделаешь, али как?
Шумахер радостно подхватил:
—           Ваша светлость, и глобус сделаем, не беспокойтесь об этом.
Разумовский сидел нахмурившись, затем усмехнулся:
—           Ну, уговорил; смотри же у меня, ежели сенат комиссию учредит, не подведи,— сам знаешь, что тогда, а сейчас ступай. Я во дворец все же съезжу.
Шумахер обрадованно вскочил, но, услышав последние слова, вновь побледнел.
—           Ваша светлость, вы во дворце не говорите обо всем.
Разумовский исподлобья взглянул на управителя:
—           Я тебе сказал, пошел прочь!

Заседание Академии состоялось 8 декабря 1747 года. В «Санкт-Петербургских ведомостях» появилось официальное сообщение о пожаре. Сообщение было составлено Шумахером. В нем, между прочим, говорилось: «...драгоценные и художественные вещи, машины, модели и инструменты, так и... анатомические препараты, и находившиеся в Кунсткамере звери, птицы, рыбы и прочие натуральные вещи, а также печатные и рукописные книги из библиотеки все благополучно вынесены и спасены. Итак, главнейшая утрата состоит токмо в некоторых астрономических инструментах и часах, которые на обсерватории сгорели, в повреждении большого Готторпского глобуса, который малым иждивением в прежнее и гораздо исправнейшее состояние привести можно, и в некоторых китайских вещах, платьях, идолах и подобных курьезностях сибирских народов, которые в тех местах легко опять собраны быть могут...»

Когда же через несколько дней в «Ведомостях» появилась новая статья Шумахера, граф Разумовский вызвал управителя.
—           Ты что же, братец, новый глобус уже соорудил?
—           Никак нет, ваша светлость. — Шумахер невольно вздрогнул, когда граф, шагавший по комнате, резко остановился перед ним и сунул ему в нос свернутую газету.
—           А что же ты пишешь, что намедни знатный иностранец видел в целости глобус. Ты врешь, управитель.
Шумахер молчал, ожидая, что же будет дальше. Граф отошел к столу и, опустившись в кресло, продолжал:
—           Так вот, управитель, ужо за все твои фокусы ты ответишь перед сенатом, который и назначил специальную комиссию. Что с лица спал?
Шумахер на самом деле побледнел,— уж этого он никак не ожидал.
—           Ваша светлость, помогите. Ежели кто из Академии будет в комиссии, то пусть Тауберт.
Граф ничего не ответил, а Иоганн Шумахер осторожно вышел из кабинета.
Вскоре сенат утвердил комиссию, во главе которой поставили Тауберта.
—           Тауберта главой? Зятя Шумахера, его имения, дел и чуть ли не Академии наследника? — возмущался Михайло Ломоносов.— Да они вкупе с Шумахером будут утверждать, что большой глобус цел, хотя в целости от него ничего не осталось, кроме железных обручей да двери, лежащей внизу в погребе!
Так оно и случилось. Пока Тауберт от лица комиссии уверял власти, что ни-
каких серьезных потерь нет, Шумахер и Канцелярия искали мастера, способного создать новый глобус.
Поверив сообщению в «Ведомостях», свои услуги предложил английский морской инженер Скотт. Он долго рассматривал железные обручи — все, что осталось от прежнего глобуса, и заявил:
—           Так вы хотите, чтобы я сделал новый глобус? Нет, увольте! — и добавил:
—           Вам не найти такого мастера.

Инженер Скотт ошибся. За дело взялся русский мастер Тирютин, и скоро новый глобус можно было показывать посетителям. Этот глобус не поднимали на отстроенную башню, а установили в глобусной палатке, сооруженной за Кунсткамерой на пустыре, называвшемся Коллежским лугом.

Новый глобус был таких же размеров, как и Готторпский. Внутри него также прикрепленными к оси стояли стол и скамейка. Чтобы привести в движение глобус, надо было нажать на рукоятку, соединенную с зубчатым колесом. Колесо вращало ось. Обручи из зеленой меди, опоясывавшие шар, изображали меридианы и горизонт. Во внутренней части было лазурное небо с позолоченными гвоздиками-звездами и живописными рисунками Большой и Малой Медведицы, Рака и Козерога, Весов и Дракона, символизирующими созвездия полночного небесного свода. Прежний глобус был из листовой меди, оклеенной бумагой, свой же Тирютин обил медными листами, поверх которых наложил дерево и наклеил клеенку. Рисовальщики нанесли на клеенку очертания материков, показав все вновь открытые острова и страны.

В 1752 году глобус мастера Тирютина с любопытством рассматривали экскурсанты. И хотя на нем все надписи были по-русски, а не по-немецки, как на голштинском, академическое начальство не забывало, показывая глобус знатным посетителям, сказать:
—           Вот это знаменитый Готторпский глобус, чудом уцелевший при пожаре!
Шли годы, десятилетия, столетия, и немногие знали, что перед ними не Готторпский глобус, а глобус, сделанный Тирютиным. Прошло двести лет, и в Ленинграде вышла книга, где впервые было названо имя русского мастера.
Бывает ведь так, что история примечательной вещи не заканчивается, когда сама вещь закончена, сделана. В 1829 году разрушилась глобусная палатка, и шар Тирютина перевезли в помещение Академического «Музеума». В 1901 году его доставили в Царское Село и поместили в один из залов Адмиралтейства.
В 1944 году советские войска освободили город Пушкин. Адмиралтейство было разрушено, а глобуса или его остатков нигде не было.

Окончилась война. После долгих поисков глобус нашли в немецком городе Любике. И вот, как более двухсот лет назад его предшественника, глобус Тирютина погрузили на корабль. В 1949 году его привезли в Архангельск, а оттуда на специальной железнодорожной платформе — в Ленинград. Это путешествие было в сотни раз быстрее, чем то, которое в свое время проделал на «санях» подарок голштинского герцога.

В то весеннее ленинградское утро на блоках на пятый этаж башни Кунсткамеры — на два этажа выше прежнего местонахождения «готторпского чуда» — рабочие подняли Большой Академический глобус, реликвию нашей страны, созданную Тирютиным. Сухонький старичок, страстно влюбленный в свой город, ошибся, но сделал он это совершенно случайно.

Сегодня, когда поворачивается этот огромный шар, сидящие внутри его видят движение небесной сферы; перед стоящими снаружи вращается Земля с причудливыми названиями и белыми пятнами неизвестных создателям глобуса материков и стран, рек и озер. Двести лет назад люди многого не знали о своей планете. И может быть, глядя на этот глобус, русские исследователи обретали решимость к открытию новых стран, познанию племен и народов.
Р. Итс