ЧТО Я ВИДЕЛ В ЯПОНИИ

ЧТО Я ВИДЕЛ В ЯПОНИИ

Тяжелые испытания, выпавшие на долю этого дружественного нам народа, выковали стойкие характеры, энергию и глубокое понимание политического положения в мире.

УЛИЦА СОТЕН ПОЧЕМУ

Да, именно так хочется мне назвать эту улицу — первую японскую улицу, на которую я ступил.
Обыкновенная окраинная улица Токио, она оказалась такой яркой, и столько было на ней диковинного, невиданного для нас, советских туристов, что слово «почему» буквально не сходило с уст.

— Какая пестрота, какая масса надписей! Глядите, — даже на спине у того японца... Почему?
Японец стоит в кузове трехколесного грузовичка, в синей рубахе без пояса. На спине — белый кружок, в нем два иероглифа. Нам объясняют, — это имя хозяина предприятия чернеет на рубахе рабочего, как клеймо. А иероглифы на домах, на телеграфных столбах, на лентах, протянутых через улицу, на скамейках у трамвайной остановки, — это торговая реклама. Значки красные, черные, зеленые, синие. Кажется, вьюга иероглифов занесла город, и вначале мы ничего не видели, кроме них?
Теперь мы различаем дома. Невысокие, в один — два этажа, с крохотными садиками.
— А что это значит? Там, возле дома, шест, а на нем... Лиловое, оранжевое...
Большие бумажные рыбины развеваются над кровлей. Их три, — значит, здесь в семье три мальчика. Скоро праздник, День мальчиков, потому-то и красуются бумажные карпы. Почему именно карпы? Говорят, карп — рыба упорная, одолевает любое течение. Таким и надо воспитывать мальчика.
Мы долго ходим по японской улице. Каждый дом протягивает над нами дощатый козырек, и все они образуют сплошной навес. Ларьки, мастерские, нескончаемый рыночный ряд. Здесь торгуют рыбой, черепахами, креветками и прочей океанской живностью. Продавец отрезает кусок от огромной черепахи, еще живой... А там бананы, апельсины с южных японских островов. Яркие, словно раскрашенные яблоки. Удивительная морковь* длиной чуть ли не в полметра.
В мастерской делают веера. На верстаке лежат плотные, многослойные, в складку, листы бумаги. Один японец, пожилой, с реденькой бородкой, берет лист, сжимает, как гармошку, потом берет пучок бамбуковых ребрышек и ловко, одним движением вгоняет всю обойму в пространство между слоями бумаги. И веер вчерне готов. Остается расписать его. Этим занят другой японец. Под кисточкой с тушью возникают очертания горы Фудзи, скал, белопенной волны.
Там — вазы, покрытые тончайшим орнаментом. Блещут лаком и новенькие сямисены — японские гитары с шелковыми струнами, звучащие глухо и торжественно... Мастерство японских ремесленников славится издавна. Любуешься изящными изделиями и вспоминаешь легенды Японии, читанные в детстве.
Не купить ли тот узорчатый чайник! Но, может быть, это чайник-оборотень! Он соскочит с огня, внезапно превратившись в барсука, — точь-в-точь так, как это случилось много лет назад в местечке Татебаяси.
А не там ли, на полке, стоит котел, полученный витязем Хидесато в подводном замке морского дракона, — чудесный котел, который варит сам по себе, без огня и топлива!
Прохожие спешат мимо. Покупателей у прилавков почти не видно, дела у торговцев неважные. Звонко раздается под навесом стук сандалий, с подошвой из дерева или из толстой микропористой резины.
Кстати, — как называется эта улица? Никак. Имена здесь дают только кварталам. Эта обыкновенная японская улица, прямая, длинная, пестрая, приведет вас в каменный центр Токио, и вот там есть две — три самые богатые улицы, удостоившиеся получить название. Но там мы побываем после. Сперва посмотрим, как живет японский труженик. Заглянем в скромный деревянный дом под темной черепицей, — ну, хотя бы в этот.

ЯПОНЕЦ У СЕБЯ ДОМА

Жилье японца не похоже на наше. Где мебель? Ее нет, пол устлан циновками. На циновках спят, на них же сидят, поджав под себя ноги.
Вместо обеденного стола — поднос на ножках-коротышках. Раздвижные перегородки. Лари, куда убирают на день постели. В одном углу — картинка и цветы.
Это «токонома» — уголок красоты. Заметьте, — картинка всего-навсего одна на все помещение. Я узнаю очертания горы Фудзи в снеговой шапке — рисунок великого художника Хокусаи. В вазочке, висящей под рисунком, всего три цветка. Больше и не должно быть в японском букете.
Без нового «почему» не обойтись. Так знайте, — излишество не может быть прекрасным. Не правда ли, — мудрое правило! Прекрасна простота. Японцы считают, что обилие украшений утомляет внимание. Насладиться прекрасным можно, лишь сосредоточив внимание на чем-нибудь одном.
Одна стена дома отодвинута, открыта в сад. Он очень мал, — каких-нибудь три квадратных метра. Несколько декоративных кустиков, юная вишенка — сакура. Если на улице ветрено, японец ставит ширму. Но все равно, — в теплое время садик, охваченный высокой оградой, становится как бы частью жилища.
—        Радостей у нас немного, — говорит нам хозяин. — Но уж природу у нас никто не отнимет...
Он рабочий судоверфи. Жена его раньше тоже работала там, но ее уволили. В Японии много безработных; замужней женщине сохранить место на заводе, в учреждении трудно. Велика ли семья? По японским понятиям, не очень большая, — пятеро детей. Из них трое мальчиков. В их честь и подняты на шесте цветные карпы, — храбрые, упорные карпы.
Младший сынишка, шестилетний Сато, первый год ходит в школу. Ходит сам, — у старших братьев часы занятий другие. Ни мать, ни отец ни разу не водили Сато за ручку в школу, — это было бы позором для мальчика, для всей семьи. Один раз брат проводил его до школы и обратно, показал дорогу. Этого достаточно...
—        Мы стремимся с ранних лет воспитывать самостоятельность, выдержку, — говорит хозяин.
У мальчиков скоро праздник. Сато получит от отца лук и стрелы. Стрельба из лука — одно из любимых упражнений японских ребят. А осенью будет праздник девочек — фестиваль кукол. Полочки для кукол будут оклеены свежей красной бумагой. Руками юных мастериц будут сшиты новые кимоно для кукол.
Сейчас младшие готовят уроки. Конечно, труднее всего дается грамота.
Иероглифическая азбука, — не звуковая, а смысловая. Один иероглиф означает понятие, слово. Следовательно, сколько слов, столько и иероглифов. Чтобы прочесть детскую книжку, их надо знать сотни. А взрослому человеку требуется несколько тысяч иероглифов,— иначе немыми будут для него и газета, и книга.
Ребята старательно пишут сложные знаки. Чертят их пальцем в воздухе, чтобы лучше запомнить.
Кроме иероглифов, надо знать еще значки слоговой азбуки. Их около полусотни. Пока что они не намного облегчили учебу, — ведь они не вытеснили иероглифы, а лишь дополнили их. Значками-слогами пишутся главным образом окончания слов.
К празднику японцы украшают жилище изречениями писателей и мудрецов, написанными на бумажных лентах. Надо учиться писать не только грамотно, но и красиво.
Япония отстала от демократической Кореи, где книги, газеты уже печатаются слоговыми значками. Отстала и от Китая, готовящегося перейти на звуковой, латинизированный алфавит.
Старший сын хозяина сегодня особенно занят, — учитель велел ему составить «сакубун».
Это школьное сочинение, но особого рода. Надо написать, к чему ты стремишься в жизни, как представляешь себе свое будущее.
«Я думаю, что мы все должны быть честными, должны помогать друг другу и стоять заодно, — только так бедные люди сумеют добиться лучшего».
Тринадцатилетний Теро, подвижный, щуплый, быстроглазый, — он уже немало думал о своем пути в жизни. Он готов продолжать дело отца, бороться за счастье, за мир.

КАК ВАМ ПОНРАВИЛСЯ ОБЕД?

Так спросил меня знакомый японец. Что сказать ему? Ответишь искренне,— еще обидится, пожалуй. Ведь обед был японский, из национальных блюд.
Все они, впрочем, помещались в небольшой коробочке с отделениями, как в ящичке для красок. В одном отсеке, самом крупном, вареный рис. Этак две столовых ложки, без масла, без соли. Я уже знал, что рис заменяет в Японии хлеб, и не удивился. Остальное выглядело красочно. Два маленьких голубца в зеленых листочках... Увы, в них тот же рис! Кусочек рыбы с коричневой соевой подливкой... Но рыба совершенно сырая, надо подцепить побольше соуса, чтобы отбить запах реки, заросшей кувшинками и тиной. Чем бы заесть?
В соседнем отсеке — редька. Японская редька, только цветом напоминающая нашу. Вкус у нее... Надо, очевидно, привыкнуть к ней, так же как и к местной свекле. Может быть, и фасоль — одно притворство, личина фасоли, надетая каким-нибудь коварным самураем растительного царства? Нет, нормальная фасоль.
Вонзаю палочку в белый полукружочек с красным ободком. Сыр? Нет, — снова неожиданность. Это паста из размолотой рыбы. Меня восхитило лишь мастерство грима.
Слегка заморить червячка позволила лишь креветка — маленький морской рачок— да кусочек свинины, положенный в коробку сверх программы.
То, что нам предложили, — это, конечно, не парадный обед, описанный Гончаровым. Помните, в книге «Фрегат Паллада», — раки, посыпанные тертой рыбой или икрой, крылышко утки в бульоне с зеленью, груша, облитая красным сладким соусом. Но и обычным наш обед не назовешь. Стоит он в ресторане пятьсот иен, а заработок рабочего — восемь — десять тысяч иен в месяц.
Как обедают простые люди? Что в тех коробках, завернутых в фуросики, что висят на потрепанных велосипедах или зажаты под мышкой у человека, спешащего на фабрику?
Рис, овощи, в лучшем случае кусочек рыбы, — вот обед труженика. Мясо для него большая редкость. Сливочное масло, сметана, сливки почти неизвестны. Коров в Японии мало. На них пашут, и молока они дают очень мало, — оно достается лишь малышам.
Хуже всего живется земледельцу. Он, по старой поговорке, «не должен ни жить, ни умирать». Однажды в токийской газете появилось письмо девушки, перебравшейся из голодающей деревни в столицу. Вот оно:
«Только раз в месяц крестьяне едят рыбу. Это обыкновенная макрель, самая дешевая. Лучшего блюда у нас нет. Ребенок, получивший кусок рыбы, не съедает его сразу, а сохраняет два—три дня, такая это редкость. Уходя работать в поле, мы берем с собой вареный ячмень, редиску или квашеную сою, да еще кувшин с водой. Это и есть повседневная наша пища».
Еще не очень давно, в прошлом, девятнадцатом столетии, обычным делом в деревнях было... убийство новорожденных. Только трое детей в семье считались желанными, остальных местный князек или помещик разрешал уничтожить. Так нищие семьи избавлялись от лишних ртов.
Поля в Японии крохотные, земли, удобной для обработки, мало, а помещик и кулак отнимают последнее. Их не разжалобишь! Вековой неприхотливостью японца, привитой постоянными лишениями, пользуются и хозяева фабрик, заводов, верфей...
Из своих скудных средств японский труженик вынужден еще уделять немалую долю на содержание американских войск, расположившихся в стране.
Но приходит конец и японскому терпению. Я убедился в этом, когда увидел в Токио толпы демонстрантов с красными плакатами. Рабочие, студенты, крестьяне, приехавшие из окрестных селений, — они кричали: «Янки — вон из Японии!» — требовали хлеба и мира.

ПРОГУЛКА ПО ТОКИО

Окраинная улица, неширокая, деревянная, вся из ларьков и навесов, ведет нас к центру Токио. И вот начинается как бы другой город.
Это Токио каменный, наполненный гулом множества машин. Гладкостенные серые здания в четыре, пять, иногда десять этажей. Выше не строят, — в Японии часты землетрясения. Однообразие бетонных домов-коробок скрашивается рекламой, гирляндами цветистых иероглифов.
Вот улицу пересекает бетонная эстакада. По ней мчится поезд. Говорят, японская электричка самая быстрая в мире,— она развивает скорость до 140 километров в час.
Квартал «Книги» — средоточие книжных магазинов. Квартал, «где много машин». Их, и правда, масса, идут буквально впритирку. Светофоры редки. С отчаянной удалью пробиваются в потоке транспорта обшарпанные такси. Их прозвали «камиказа», то есть смертники.
Нет-нет покажется рикша. Он везет седока, крутя педали трехколесного велосипеда. Есть и пешие рикши, бегущие в упряжке. Этим еще тяжелее зарабатывать на рис.
На тротуаре, в толпе прохожих, встретились два пожилых японца в черных кимоно. Они долго и церемонно раскланиваются, приседают и издают какие-то свистящие звуки. Зачем? По старым правилам вежливости, полагается вдыхать в себя воздух, которым дышит уважаемый собеседник.
У многих прохожих на лицах белые марлевые повязки, закрывающие рот и ноздри. Для чего? Для защиты от пыли и от испарений бензина.
А что там за строение, похожее на открытый ящик? Это вход в метро. Подземные станции довольно тесные; их оживляет лишь вездесущая реклама.
Выходим на Гиндзу — главную улицу Токио. О яркой, богатой Гиндзе поется в песнях. Это улица больших, дорогих магазинов, ресторанов, чайных комнат. Хороший обед на Гиндзе равен по цене недельной зарплате рабочего. Официантки — «гейши» — они не только подают еду, но и развлекают посетителей, — рассказывают столичные новости, танцуют, поют, играют на «сямисене».
К стене жмется очередь. Огибая квартал, она тянется к зданию театра, — многим токийцам хочется посмотреть советский балет, приезжающий из Ленинграда.
Из толчеи Гиндзы мы выходим на простор,— то зелень парка, раскинувшегося в центре столицы. Поражают деревья «аои», — без листьев, двух- и трехствольные. В зарослях, за рвом, наполненным водой, виднеется загнутая по краям крыша императорского дворца. Он выглядит скромно на фоне восьмиэтажных громад квартала Маруноути. Там, в домах, гладких, как сейфы, помещаются банки и могущественные капиталистические фирмы Митсуи, Митсубиси и другие,— денежные властители Японии.
Вечером, когда утихают улицы Токио, оживленно становится в парках и садах. Особенно популярен парк Уэно. Там дешевые чайные под полосатыми тентами, площадки для спортивных игр, зверинец, привлекающий детвору. В вольере на высоких суковатых пнях-макетах резвятся обезьянки. Некоторые посетители остаются в парке на ночь — на скамейке, подстелив газету. Это безработные...
Я был и в саду Хаппоэн. Сад невелик, но кажется обширным, — таково искусство японских садоводов, основавших его много столетий назад. Взгляд нигде не упирается в ограду, не находит предела, деревья и кусты всюду смыкаются перед вами, а тропы ведут, кажется, далекодалеко! Нашлось место и для пруда. Он причудливо извилист; одна за другой открываются заводи. В них звезды цветов- лотосов, белые, с оттенком золота, словно тронутые светом встающего солнца. Из воды торчат острые камыши.
Мне хочется назвать эти зеленые острия копьями затонувшего самурайского войска, так как японец, сопровождавший нас, рассказывает о самураях, украсивших сад своими дарами. Воин Мидароку, побежденный в бою и сделавшийся каменщиком, поставил вон тот светильник восемьсот лет назад, в честь богов. Светильников в саду десятка три; тот, что вытесан Мидароку, имеет форму большого. выше человеческого роста, гриба. Фонарик находится в нише, под шляпкой.
Тысячу с лишним лет стоит в саду башенка-пагода из тринадцати камней. Каждый вырезан в виде кровли, и все они, взгромоздившиеся один на другой, увенчаны каменным же шпилем. Постройка чудесных классических пропорций, стройная и легкая.
Хаппо-эн примечателен еще коллекцией карликовых деревьев. Особенно изящны сосенки с Курильских островов. Растут деревья в ящичках, расставленных на длинных столах. Поколения садовников ухаживали за этими старцами-лилипута- ми двух- и трехсотлетнего возраста.

Как получаются такие деревья-недоростки? Стенки ящика ограничивают развитие корней. Кроме того, корни подрезают, а ствол и ветки особым способом перекручивают, чтобы затруднить, замедлить питание дерева.
В тесной, малоземельной Японии пространство очень дорого, — и усилия садоводов направлены к тому, чтобы вырастить как можно больше зеленых друзей.
Не сразу заметишь в центре Токио небольшое, скромное здание Театра Кабуки. Прославленный классический театр, возникший сотни лет назад, он известен далеко за пределами страны.
Спектакли Кабуки своеобразны. Они обычно сопровождаются звуками сямисенов и барабанов. Нередко действие поясняет напевный голос сказителя, — и в этом случае актеры играют молча. Но как красноречивы их мимика, а также танцы, вплетаемые в действие!
В театре много условного. Движения актеров, даже в момент жестокой схватки вдруг замедляются, битва замирает и ждет удара гонга или барабана, чтобы разгореться снова. Лица актеров нередко скрыты масками или покрыты густыми белилами. Тяжелы старинные, пышные одежды. И все же мастерство Кабуки захватило меня. Я сочувствовал Сюн- кану, несправедливо сосланному на дальний скалистый островок, вместе с Сюнка- ном ненавидел его врага — жестокого вельможу Сэотаро.
В другой пьесе — «Наруками» — отшельник Наруками запирает духа дождя в водопад и земля томится от засухи. Чтобы спасти людей, красавица Кумо- таэма пробирается в домик отшельника. Плененный ею Наруками не замечает, как Кумотаэма, Выхватив из складок кимоно кинжал, рассекает заговоренный канат. И дух дождя на свободе!
Женские роли в театре играют мужчины. Это еще одна из условностей Кабуки. Но сколько изящества в легкой фигурке Кумотаэма! Трудно поверить, что в ярком кимоно, с веером, под слоем белил,— пожилой актер Утаэмон.
Театр Кабуки не единственный в Токио. Есть театры, сходные по манере игры с европейскими.
То и дело возникают перед нами огни кинотеатров. Их очень много в столице. Картины идут большей частью японские, — киностудии выпускают сотни фильмов в год.
Прогулка по Токио будет неполной, если не подняться на Токийскую башню. Это стальная телевизионная вышка, воздвигнутая явно назло французам, — она на десять метров выше прославленной Эйфелевой башни в Париже. С верхней площадки, куда вас доставляет скоростной лифт, столица видна вся — каменные кварталы центра и безбрежье низеньких домиков вокруг, редкие пятна зелени, голубые змейки трех — четырех каналов, текущие к океанскому заливу.
Вода полукруглого залива сверкает далеко за южным краем города. Там — заводы, верфи, склады... К океану обращен лицом Токио индустриальный, пролетарский.
Около десяти миллионов человек живет в Токио, — это десятая часть населения Японии, островной страны, вытянувшейся на две тысячи километров в водах Тихого океана. На улицах Токио мы видели рослых северян Хоккайдо, острова снежных вершин и буранов, видели и проворных смуглых японцев с субтропических островов юга, где зеленеют апельсиновые рощи.
Огромный город, пестрый, противоречивый. Город современных стеклобетонных зданий и древних храмов, окруженных цветущей вишней. Огни и витрины Гиндзы, бедность окраинной улочки без названия, оглашаемой стуком сандалий...
Хорош ли собой Токио? Для меня он хорош цветением сакуры, манящими аллеями парков, яркими красками Японии, которые смягчают его суровый облик. Хорош улыбками многочисленных друзей, хорош кипучей энергией тружеников, скромных и стойких, бодро смотрящих в будущее.

ЗА ЧЕРТОЙ СТОЛИЦЫ

По улице Токио наш автобус спускается к реке Тама. На той стороне — снова город. Но уже не Токио, а Кавасаки, с крупнейшей в стране верфью.
Мы пересекаем Кавасаки, насчитывающую более четырехсот тысяч обитателей, минут за пятнадцать. Кавасаки незаметно переходит в другой город — Иокогаму.
Те же бетонные дома-коробки в центре, та же деревянная окраина, — ларьки, навесы, ряды телеграфных столбов, которые кажутся очень высокими среди низеньких построек. Но вот над крышами выстреливают в небо подъемные краны, мачты пароходов. Иокогама — важнейший порт Японии.
Там сгружают канадскую пшеницу, мясо из Аргентины. На причалах — уголь, доставленный из-за океана. Япония остро нуждается в топливе. А продает Япония другим странам различные изделия своей промышленности. Тут и оборудование радио- и электростанций, тепловозы, синтетические ткани.
Мы движемся по берегу океана. Порт позади. Где мы? Все еще в Иокогаме? Нет, — уже в Одаваре. Мы опять не заметили, как начался другой город. Он маленький; каменного центра в нем нет, он весь словно рынок или ярмарка. Бедняк в потертой курточке покупает горстку риса — свой дневной паек. Но, видать, владелец крохотного ларька не намного богаче покупателя; такая торговля — это та же нищета, только понаряднее, с цветистой вывеской и бумажными фонариками над прилавком.
Наконец шоссе вырывается из города. Слева величественный океанский прибой, справа — тщательно возделанные, без единого сорняка миниатюрные поля- лоскутки. Один лоскуток желтый, — то цветет растение, служащее для приправы к «суси». Это кушанье из сырой рыбы с рисом. На другом лоскутке — ячмень, а рядом пшеница, фасоль. Крестьянский надел обычно состоит из нескольких разбросанных клочков земли, размером каждый в одну или две—три сотых гектара. Землю возделывают вручную — мотыгой, кропотливо ухаживают за каждым растением.
На пути — деревня. Дощатые дома, крытые тростником. Внутри — земляной пол, циновки. В очаге тлеют угли; над ним, на крюке, висит котелок с чаем или крупой. Конечно, и в крестьянском доме, даже самом бедном, — неизменная токонама, алтарь красоты. Цветы, картинка...
Дом окружен живой оградой из кустарника; она защищает от ветров, дующих с океана. Вон там, во дворе, женщины плетут корзины. На полотнах сушится зерно. Вы замечаете еще что-то вроде бочки. Это ванная. Под ней разводят огонь и моются стоя или сидя.
Дальше бежит шоссе. Вот еще деревня, рыбацкая, на самом берегу. Дома такие же, только победнее, да и зелени меньше,— здесь песок. К воде тянутся сооружения, похожие на заборы, поставленные очень тесно. То вешала для просушки водорослей. Морскую флору употребляют в пищу и, кроме того, сдают заводам, — ведь из водорослей вырабатывается йод.
Какая рыба ловится здесь? Больше всего тут, да и по всему побережью Японии,— сардинок. Ловят их очень примитивным способом, с утлых лодочек, небольшими сетями.
Трудно живется рыбакам. Скупщики платят за рыбу гроши. Молодежь стремится на заработки в города, а некоторые — кто посмелее — уходят на жемчужные предприятия. Там день-деньской трудятся ныряльщики, собирают устричные раковины. В них-то и выращивают жемчуг.
Да, именно выращивают. Ведь естественные жемчужины попадаются очень редко.
Жемчужина зарождается лишь тогда, когда в раковину случайно попадает песчинка, кусочек водоросли. Они раздражают жителя раковины — мягкого, слизистого моллюска, — и он, защищаясь, обволакивает инородное тело своими выделениями. Они-то, накапливаясь и затвердевая, образуют жемчужину.
А что, если не ждать случая, а приоткрыть створки раковины и ввести туда ядро будущей жемчужины? Еще семьсот лет назад китаец Ие Джин-янг получил таким способом первый выращенный жемчуг.

Новый промысел переняли японцы. А в начале двадцатого века японец Микимото усовершенствовал древний способ. И теперь, в жемчужных садках, самоцветы получаются и крупнее и круглее. Сначала с живого моллюска тонким инструментом сдирают верхний слой мантии — оболочки, выделяющей перламутр. В этот слой завертывают крохотный перламутровый шарик и вкладывают в другую раковину. Трудная и очень сложная операцияГ Удается она не всегда, и к тому же множество моллюсков заведомо обрекается на гибель; но проворные руки японских рабочих все-таки обеспечивают жемчужным предприятиям богатые прибыли.
Созревает жемчужина долго — шесть- семь лет. Все это время раковины лежат в корзинах, погруженных в воду океана.
Нынешние жемчужные садки — это предприятия с десятками, а то и с сотнями работников.
Шоссе приводит нас в городок Камакура. Туристы стекаются сюда, чтобы полюбоваться старинным бронзовым Буддой. Высота статуи — 42 фута, год изготовления — 1252-й. Будда сидит на пьедестале, скрестив ноги, соединив опущенные перед собой руки. Веки его прикрыты. Гений средневекового мастера поразителен! От всей фигуры, даже от складок одежды, местами позеленевшей от времени, веет глубочайшим покоем, мудрой сосредоточенностью. Вокруг статуи — как бы зона тишины. Кажется, перестаешь слышать гомон многоликой толпы, снующей вокруг, щелкающей фотоаппаратами.
Подходит группа японских школьников. Экскурсии, как я заметил, устраиваются в здешних школах очень часто. Девочки в белых передниках, мальчики, напоминающие наших ремесленников, — в темных гимнастерках, схваченных ремнями, широких фуражках. Мы, советские путешественники, отвлекли их от Будды— милая, живая детвора обступила нас, жаждет автографов, значков, спичечных коробков для коллекций...
За Камакурой шоссе покидает берег океана, направляется в горы.

Навес или ворота? То и другое, а точнее — знак, умазывающий проезжим, что здесь кончается государственное шоссе и начинается частное. Значит, надо платить!

Шумит речка. Прошмыгнул под колесами мостик. Чу, звон водопада! Маленькая, словно игрушечная плотина вырезана в скалистом ложе. Через плотину мчится вода. В Японии нет больших рек — только речки и ручьи. Почти все они скованы плотинами. Здесь и воду ценят так же, как землю.
Выше, выше... Возникает гора. Нет, еще не Фудзи, которую мы с нетерпением ждем. Эта без снега. Она вся зеленая, в фестонах кустарников. Эпитет «стройная» как будто не подходит к горе, но ее хочется назвать именно так, — до того тонка, вытянута кверху ее вершина. Навстречу из лощинки выбегают чистые, нежные облачка. Автобус тормозит. Облачка останавливаются, замирают на фоне горы,— это весенняя сакура.
Все выше забирает шоссе. И вот Фудзи, священная для японцев, — она венчает пейзаж своим белоснежным шлемом, царствует над толпой сопок. Фудзи, запечатленная на сотнях рисунков великим Хокусаи. Погода сегодня пасмурная, но Фудзи противоборствует тучам, ясная, как огромная жемчужина.
Фудзи — цель нашей загородной поездки. Нельзя же уехать из Японии, не увидев Фудзи, — так сказали нам друзья.

ГДЕ ЖЕ САМУРАИ?

С этим вопросом мы часто обращались к японцам. В самом деле, — как не вспомнить самураев, наших давних врагов? Самураев, которые были некогда, в годы гражданской войны, оккупантами в Приморье. Они и потом рвались на наш Дальний Восток, засылали шпионов, диверсантов.
— Самурай! — улыбнулся один мой знакомый. — О, это старое слово! Она почти забыто...
Осенью 1945 года, после разгрома нашими войсками японской армии в Маньчжурии, императорская Япония капитулировала. Вооруженные силы Японии — в том числе самураи, то есть дворяне в офицерских чинах — были распущены.
Прежде их влияние было огромно. Первым самураем считался император — потомок богини Аматерасу, что некогда сошла с неба на землю верхом на белой лисице. Когда император со свитой появлялся на улицах Токио, прохожие падали ниц, а окна верхних этажей закрывались,— не вздумал бы кто из простых смертных поглядеть на живого бога сверху вниз...
Офицер мог остановить на улице любого встречного и дать поручение — отнести письмо, покупки и т. п. Преклонение перед военщиной внушалось в Японии с детства. Школы были превращены в казармы, — учеников постоянно гоняли строем, заставляли до крови, до увечий лупить друг друга деревянными мечами. Так воспитывался «самурайский дух». Нет лучшего удела, — говорили мальчикам, — чем смерть в бою за императора.
Самураи, японские фашисты, подобно гитлеровцам ринулись завоевывать другие страны. Самураи мечтали о господстве над всей Азией, они вторглись в Китай, на Филиппины, в Индонезию.
Неужели самураи исчезли бесследно?
Хорошо, кабы так! Но, к сожалению, вышло из обихода только слово «самурай», а вояки еще остались. Называют они себя «черные драконы», «новое офицерство» и многими другими именами,— фашистских организаций в Японии несколько сот.
Однажды произошел такой случай. В японский портовый город съехались корейцы, жители разных селений и городов Японии. Они решили вернуться на родину, трудиться в демократической Корее. Шла посадка на пароход.
Разумеется, японские фашисты пришли в ярость. Они обстреливали поезда с репатриантами. В порт фашисты послали агента с заданием пробраться на пароход и поставить там мину с часовым механизмом. В открытом море судно должно было погибнуть!
Пароход был советский. Наши моряки, принимавшие на борт переселенцев, не подозревали об опасности...
Выручили японские друзья, портовые рабочие. Они заметили подозрительного субъекта, притаившегося на причале, среди ящиков. Он высматривал, выжидал. Напрасно! Убийца не прошел, и ему вряд ли захочется снова столкнуться с портовиками.
Другие вояки занимают командные посты в японской армии, которая теперь возрождается по приказу из Вашингтона, или охраняют от народного гнева американские аэродромы, военные гавани, где стоят американские корабли. Кое-кто из бывших самураев зовет в новый поход.
Но в Японии многое изменилось. Никто уже не падает ниц перед императором, а офицерская форма уже не вызывает восторгов и преклонения. Народ Японии, знающий по опыту, что такое атомная война, хочет мира.
* * *
... На прощанье знакомый японец подарил мне на память значок. Странная эмблема белеет на черном овале, — кажется, сложенная из бумаги птичка. Да, это в самом деле птичка — бумажный журавль.
Таких птиц в Японии делают больные дети. Ведь журавль, по преданию, живет тысячу лет. Журавль — носитель долголетия, здоровья...
В городе Хиросима жила маленькая девочка. Ее приковала к постели лучевая болезнь — последствие взрыва атомной бомбы. Девочка делала из бумаги журавликов, надеясь, что это поможет ей поправиться. И маленькие соседи ее тоже мастерили журавликов и приносили ей к постели.
Девочка умерла. А журавлик, бумажный журавлик неожиданно получил долгую жизнь и громкую известность, — он стал эмблемой борьбы за мир в Японии.
Теперь, глядя на значок, я вспоминаю яркую, полную неожиданностей страну, стук сандалий на скромных, безымянных улицах, улыбки хороших, верных друзей.
В. Дружинин
ПОГОВОРКИ НАРОДОВ ВОСТОКА

Когда путь далек, — и небольшая ноша кажется тяжелой.
Любая улица ведет на край света.
Нет далекой дороги без неожиданностей.
Дружным путешественникам дорога бежит навстречу.
К цели ведет не одна дорога.
Было бы желание — будет и дорога, будут и спутники.
Наезженный путь самый верный.
Верблюды — это корабли на суше.
По верблюду и ноша.
Коня подгоняет плеть, человека — слово.
Даже на большую лошадь не наденешь два седла.
Всадник не знает горестей пешехода.
Лошадь узнают в езде, человека — в дороге.
Хорошему скакуну нужен хороший наездник.
Лошадь с лотертой холкой становится бесполезной.
Каждая дорога имеет конец.
Чем посылать глупого гонца, лучше самому отправиться в путь.
За приятными разговорами и путь короче.
Для слабого любой путь далек.
Без шестов палатку не поставишь.
Плыть против течения дано лишь смелым.
Судьба корабля — достичь суши.
Кто раз напьется из Нила, снова к нему вернется.