МОИ ВСТРЕЧИ С К. Э. ЦИОЛКОВСКИМ

МОИ ВСТРЕЧИ С К. Э. ЦИОЛКОВСКИМ

Это случилось осенью 1931 года.
Я только что вернулся в Москву с Кавказа и попал на совещание изобретателей. Совещание проходило в редакции «Вечерней Москвы»; обсуждались на нем вопросы дирижаблестроения. Всяких трудностей, помех и сложностей в этом деле было немало и потому на совещании решили создать специальное шефбюро. Меня назначили секретарем, а через некоторое время командировали в Калугу к Циолковскому.
О Циолковском я впервые услышал еще в детстве. Когда я еще учился в школе, кто-то из ребят однажды спросил нашу учительницу Крицкую: «Правда ли, что на Луне мы видим лицо Каина, которого бог сослал туда за убийство своего брата Авеля?»
Учительница ответила: «Нет, неправда»— и рассказала нам, что в Калуге живет учитель, который собирается построить аппараты для полета на Луну. За это его считают сумасшедшим.
Мы испугались и больше не расспрашивали.
И вот теперь мне предстоит встретиться с этим загадочным человеком.
Волнуясь, вхожу в дом № 79 по улице Брута (теперь улица Циолковского).
Знакомлюсь с семьей. Прекрасные, приветливые люди — видно, привыкли к постоянным посетителям.
—        По утрам Константин Эдуардович всегда работает и никого не принимает,— объясняет мне его жена Варвара Евграфовна, — но все-таки попробую, скажу ему...
Через несколько минут Варвара Евграфовна возвращается.
—        Пожалуйста, Константин Эдуардович вас ждет...
По лестнице — очень узкой и очень крутой — поднимаюсь на второй этаж. Здесь рабочий кабинет Циолковского, здесь же и его мастерская с моделями дирижабля, токарным станком и самыми различными инструментами.
Встречает меня мужчина среднего роста, по виду намного моложе своих семидесяти пяти лет. Любезно предлагает мне кресло, сам садится за письменный стол, берет большую конторскую тетрадь. Сюда он записывает фамилии всех своих посетителей, тут же делает какие-то заметки во время разговора. Его кресло похоже на шезлонг или качалку. Он откидывается на спинку, принимает полулежачее положение, приподнимает колени. На колени кладет доску, а на доску свой «входящий» журнал и начинает меня «допрашивать».

Я уже знаю о его глухоте и потому стараюсь кричать громче, но он берет рупор с кусочком резиновой трубки на конце, вставляет его в правое ухо и, повернувшись ко мне, говорит:
—        Не напрягайте голоса, говорите обычно, я все отлично слышу через свою слуховую трубу.
Проходят первые минуты неловкости, разговор у нас налаживается, и вот я уже чувствую себя так, словно пришел в гости к близкому, родному человеку.
Не выдерживаю и спрашиваю, почему он работает в такой странной позе.
—        Потому что для сердца меньше нагрузка, — отвечает Циолковский.
Мне очень хочется узнать об этом человеке побольше, и я подробно расспрашиваю его, как он проводит свой день, как распределяет время.
—        По утрам, — рассказывает Константин Эдуардович, — еще в постели, я пою, просто так пою, без слов, как птица. Потом завтракаю, потом работаю за письменным столом. Иногда катаюсь на велосипеде. Только недавно чуть не разбился. Спускался с горы, и отказали тормоза. Теперь очень скучаю без велосипеда. Может быть, вы сможете достать мне в Москве новый?
И тут же вынимает из стола золотые часы с крышкой, старинные, золотую цепочку и золотое кольцо и протягивает мне.
—        Это на велосипед.
Заговорили о долголетии.
—        Нормальная продолжительность жизни на Земле — сто пятьдесят — сто пятьдесят пять лет, — говорит Циолковский,— но вот земное притяжение изнашивает сердце намного раньше срока. Уверен, что в космосе, в условиях невесомости люди смогут жить дольше, гораздо дольше. Здоровое сердце сможет проработать сто пятьдесят, а то и все двести лет. Но такая жизнь начнется не скоро — по моим соображениям, с 2017 года. Да вот здесь обо всем можете прочесть подробнее, — и дает мне свою книгу «Вне Земли».
Время бежит незаметно. К нам поднимается Варвара Евграфовна и приглашает обедать.
Я хотел было уйти, но не смог — так просто, дружески Константин Эдуардович сказал мне:
—        Пойдемте пообедаем, а потом еще поговорим. У нас сегодня щи и гречневая каша.
Спускаемся по лестнице трезвости — так в шутку ее называют в этом доме. Пьяному по такой лестнице ни за что не спуститься, а сам Константин Эдуардович никогда в жизни не пил и не курил.
Свою слуховую трубу за стол он не брал — потому разговаривать с ним во время обеда нельзя. Но зато слушать его так интересно, что никому и в голову не приходит перебивать.
Говорит он о своих изобретениях, порой жалуется на своих современников, которые не всегда понимают его.
Любит и пошутить, рассказать веселую историю.
—        А помнишь, Варенька, —обращается он к жене, — как твой отец захотел один покататься на нашей лодке, перевернулся и выкупался во всей одежде? Едва вылез, вода с него течет, а он идет и клянет лодку: «Никогда больше не сяду в эту душегубку».
Повернувшись ко мне, Константин Эдуардович тут же объясняет, как устроена «эта душегубка». Два поплавка и колеса с лопастями между ними. Колеса приводятся в движение рычагами, и лодка плывет.
—        А как-то поехал с нами священник. Все сидят и работают рычагами, а священник, как статуя Будды,— неподвижен. Я обращаюсь к нему: «Батюшка, что же вы не поможете?» Ну, он взялся за рычаги. А когда вышли на берег, он мне и говорит: «А теперь вы приходите ко мне дрова рубить. Честное слово, не тяжелее».
Потом Циолковский вспоминает, как он преподавал физику в школе. Все наглядные пособия, конечно, делал сам. И старался так, чтобы получилось посмешнее, поинтереснее — чтобы ученики урок надолго запомнили. То смешного бумажного осьминога с электромагнитом придумает, то забавных кукол, которые высовываются и тут же прячутся...
Слушать его можно без конца.
Возвратившись от Циолковского в Москву, я рассказал о своих впечатлениях. Было созвано шефбюро и принято решение о всемерной помощи Циолковскому.
Вскоре Константину Эдуардовичу предложили переехать в Москву, но он сердито ответил:
— Суета; никуда не поеду и свой дом не дам ремонтировать.
Тогда Моссовет постановил: оборудовать для Циолковского дом со всеми удобствами в Калуге.
Это оказалось не просто. Пришлось мне даже обращаться за помощью к А. М. Горькому. Он написал «волшебное» письмо калужскому Горсовету, и уже в 1932 году Константин Эдуардович переселился в новый дом.
Не забыл я и про часы с цепочкой.
Зашел к заместителю председателя Центрального Совета Осоавиахима, показываю ему эти ценности и рассказываю, как они у меня появились. Тот говорит:
—        Верните их Циолковскому, а мы подарим ему новый велосипед.
Приехал я в Калугу, отдаю Константину Эдуардовичу его ценности. Он часы с цепочкой взял, кладет в стол, а кольцо отдает мне «на память». «Закажите, — говорит, — на нем надпись от меня, какую хотите».
Но история с велосипедом на этом не кончилась.
Через некоторое время Константин Эдуардович мне пишет:
«Велосипеда, конечно, не получил».
Так меня расстроило это «конечно», что я сразу снова пошел в Центральный Совет и все высказал.
Получаю новое письмо:
«Велосипед получил. Он прибавит мне жизни, а людям новые достижения».
На этом велосипеде Циолковский не раз ездил за город, в гости к ребятам, в пионерские лагеря.
* * *
Вспоминается еще одна встреча с Циолковским.
Однажды я зашел к нему в светелку на второй этаж, вижу — у него сидит посетитель. Я хотел уйти, а Константин Эдуардович остановил меня и говорит:
—        Познакомьтесь. Это писатель Лев Абрамович Кассиль.
Ну, поздоровались, как водится; и Кассиль спрашивает у Константина Эдуардовича, скоро ли люди полетят на планеты,
Я не утерпел и поспешил ответить:
—        Наш комсомол определенно полетит; ракета сделала большие успехи.
А Константин Эдуардович спокойно поправляет меня:
—        Нет, еще не полетит, еще и стратосфера не завоевана. Еще много трудов и жертв предстоит.
Я сконфузился. Константин Эдуардович
заметил это и уже более веселым тоном говорит:
— Ну, полетит, полетит; не буду вас расхолаживать. Увлечение полезно для дела. Да и кто знает, может быть, и скоро полетим. Техника быстро шагает вперед.
Об этой встрече Лев Кассиль рассказал в журнале «Огонек» в октябрьском номере за 1932 год.
А как-то в другой раз Константин Эдуардович писал мне:
«Жизнь в космосе не фантазия, а самая простая вещь».
Он был большим ученым и смелым мечтателем, и недаром наши современники называют его Первым гражданином Вселенной.
После XXII съезда нашей партии мне особенно часто вспоминаются слова Циолковского, с которыми ученый обратился по радио к молодежи Москвы.
— Мы хотим счастья, — сказал он, — но оно зависит от нас самих. В наших руках наше будущее, в особенности в руках наиболее восприимчивой молодежи; будем же работать, будем добиваться счастья неслыханного в мире.
Не правда ли, эти слова звучат так, словно они произнесены сегодня?
Г. Солодков