РУССКИЙ ПУТЕШЕСТВЕННИК В СТРАНЕ ТУАРЕГОВ

РУССКИЙ ПУТЕШЕСТВЕННИК В СТРАНЕ ТУАРЕГОВ

ДОКТОР ЭЛЬ-ИССЕЙ-ЭФ

У советского писателя И. Ефремова есть интересный рассказ «Афанеор, дочь Ахархеллена», знакомящий с жизнью и обычаями туарегов — гордых кочевников, живущих в африканской пустыне Сахаре.
Давным-давно, — написано в рассказе Ефремова, — около восьмидесяти лет назад, в стране туарегов побывал русский путешественник. Он был искусным врачом и охотно лечил туарегов. Целью его путешествия было знакомство с народом пустыни и ее природой. В каждом становище он был желанным гостем и оставлял по себе добрую память. Встретил его с почестями и один из вождей туарегов — Ахархеллен, а дочь вождя, юная красавица Афанеор, сложила потом легенду о великодушном докторе Эль- Иссей-Эфе из далекой и очень холодной северной страны — России, где «живут люди, не похожие на других европейцев, но обладающие всей их мудростью, более добрые к чужим народам, которых они считают равными...»
Но кто такой Эль-Иссей-Эф? Откуда могло взяться у русского путешественника арабское имя? Существовал ли он в действительности или его выдумал писатель?
Я решил спросить об этом у самого Ефремова и написал ему письмо.
«Русский путешественник не выдуман мною, — ответил писатель. — Это Александр Васильевич Елисеев, автор известных путевых очерков «По белу свету». А имя Эль-Иссей-Эф дали имогли дать Елисееву туареги, переиначив на свой лад русскую фамилию».
Естественно, что после такого письма я решил прочесть путевые очерки «По белу свету».
И вот они передо мной четыре больших тома с множеством иллюстраций, выполненных искусными художниками по на- броскам самого путешественника!
К четвертому тому приложена биография А. В. Елисеева. С нее-то и следует начать.
Недолгая жизнь этого всесторонне одаренного человека была яркой, стремительной и необычной. Он родился в 1858 году в Свеаборге, «мрачной, суровой, высеченной в граните крепости, окруженной морем», в семье армейского офицера. С детских лет он привык бродить по нагорным лесам, ползать по скалам, не бояться ни простуды, ни холода, ни ветра, ни воды. Постоянные передвижения воинской части отца приучили мальчика к походной жизни и привили любовь к дикой северной природе.
Учился он в Кронштадте. Зимой, как и все гимназисты, сидел за книгами, а летом превращался в странника: исхаживал в одиночку или вдвоем с приятелем сотни верст по дремучим финским лесам. В студенческие годы Елисеев стал предпринимать более далекие походы. Он путешествовал по Карелии и однажды дошел пешком до Архангельска, бродил в дебрях Прионежья и Олонецкого края, скитался по Пермской губернии, побывал и в Западной Европе — в Германии, Дании, Австрии, Франции и Швейцарии.
Первое далекое путешествие на Восток Елисеев совершил в 1882 году — за год до окончания курса в Военно-медицинской академии. Добравшись до порогов Нила, он осмотрел развалины древних Фив, а потом из Суэца направился к горе Синай, пройдя за семьдесят дней всю Аравийскую пустыню.
Родные и друзья называли Елисеева «перекати-поле». Ему не сиделось на месте. Вернувшись из очередного путешествия, он сразу же начинал готовиться к следующему походу и большую часть своей беспокойной жизни провел в пути. Но Елисеев никогда не был праздным туристом. Он ставил перед собой определенные научные цели. Тщательно готовясь к каждой экспедиции, он изучал многочисленные источники, а в дороге вел путевой дневник и делал всевозможные зарисовки.
Талантливый литератор, он описывал свои впечатления в живых и ярких очерках, которые создали ему широкую известность и в то же время давали средства для новых путешествий. Вся его кладь обычно умещалась в заплечном мешке. Частенько ему приходилось ночевать под открытым небом, терпеть жажду и голод, испытывать тяжелые лишения, встречать в пути неожиданные опасности. Но исключительная сила воли, железная выдержка, неприхотливость и выносливость приводили его всегда к намеченной цели. Елисеев в любой стране стремился попасть в самую гущу народа, познакомиться с жизнью разных племен, с местными нравами и обычаями.
Изучение Африки и ее народов стало делом жизни русского путешественника. О каждой из его четырех африканских экспедиций можно было бы написать повесть.
В 1884 году молодой врач отправился в Египет и проплыл вниз по Нилу на парусной лодке-дахабие от Каира до Красного моря; оттуда он проник в Аравию и посетил прибрежные города. Затем через Грецию, Италию и Сицилию он пробрался в Триполи (на севере Африки) и далее— в Тунис, Алжир и Сахару, где провел более двух месяцев. Богатейший запас наблюдений и разнообразных научных материалов, собранных во время этого длительного путешествия, был использован Елисеевым в серьезных научных статьях и очерках, познакомивших русских читателей с далекими и почти неизвестными у нас странами.
Позже ему удалось проникнуть под видом араба в Англо-египетский Судан и совершить поездку — с дипломатическим поручением — в Абиссинию. А в промежутках между африканскими экспедициями он путешествовал по Малой Азии и побывал на развалинах Трои; сопровождал в качестве врача большую партию переселенцев на Дальний Восток, бродил по Южно-Уссурийскому краю, изъездил вдоль и поперек всю Японию и осмотрел остров Цейлон. Елисеева посылали на борьбу с тифозными и холерными эпидемиями — в Персию и Бессарабию, в Челябинский уезд и в Белоруссию. ..
Вернувшись в 1895 году из Абиссинии, Елисеев стал разрабатывать новые, еще более широкие планы предстоящих экспедиций.
На вопрос одного знакомого:
—        А что вы думаете делать дальше?
Он ответил:
—        О, дел много еще! Нужно бы съездить к истокам Нила, а потом пересечь Африку с востока на запад. Интересно посмотреть, как внутри ее хозяйничают европейцы; теперь ведь ее рвут по частям и англичане, и немцы, и французы...
(В те годы европейские колонизаторы разделили на части всю необъятную территорию «Черного материка», утвердив железом и кровью свое господство в Африке.)
Но планам Елисеева не суждено было сбыться. 22 мая 1895 года он скоропостижно скончался от крупозного воспаления легких. Умер он еще молодым, не дожив до тридцати семи лет, а сделанного им хватило бы и на три человеческих жизни!
Путевые записки «По белу свету» подробно раскрывают историю всех его путешествий, от юношеских скитаний по северным лесам родной страны и до последних поездок в Японию, Персию и Абиссинию.
А сейчас, перелистывая третий том «По белу свету», мы перенесемся мысленно в пустыню Сахару и отправимся вместе с Елисеевым в долгий и трудный путь...

ПО СЛЕДАМ ЕЛИСЕЕВА

«Под знойными лучами солнца растаяли последние следы утренней прохлады; огненный шар поднялся над пустыней, раскалил ее воздух, ее камни и пески.
Словно заведенные куклы, механически движутся верблюды; как белые тени, неподвижно восседают на них всадники; это беззвучное шествие как-то гармонирует с мертвой тишиной пустыни, прерываемой досадно унылыми и однообразными звуками колокольцев, привешенных к шеям кораблей пустыни...
Но это еще утро, день все еще разгорается, солнце продолжает подниматься над горизонтом, а пустыня раскаляется; песок становится уже горячим до того, что только мозолистые ноги верблюдов не ощущают этого жара; до камней едва можно дотронуться... Скоро и воздух, пронизанный прямыми лучами африканского солнца, как бы остановился и начал раскаляться, нагреваемый и солнцем и песком... Голубое небо стало блекнуть;

словно розовато-лиловая дымка покрыла горизонт и заволокла горизонты пустыни... Эта дымка становится все краснее и насыщеннее, и скоро само солнце как бы потонуло в ней... Наступает страшная пора полуденной страды в пустыне, превращающая ее в настоящую геенну.  Воздух стал совершенно недвижим, краснорозовая мгла отсвечивает багровым отблеском, придающим всей пустыне адский колорит; формы и очертания расплылись, горизонт слился с небом и землею в одну полупрозрачную мглу, среди которой, наподобие призраков, двигаются преображенные оптическими иллюзиями верблюды и люди...»
Так передает Елисеев свои первые впечатления о пустыне.
Он вышел из Бискры с караваном французских купцов. Путь лежал до Ту- гурта, большого оазиса Алжирской Сахары, где русский путешественник намерен был найти какой-нибудь другой караван и отправиться с ним в глубь Сахары. Двести верст до Тугурта верховой верблюд— мехари — легко бы пробежал за два — три дня, но так как в караване были и вьючные верблюды — джемели,— одолеть это расстояние можно было не меньше чем за четверо суток.
Дорога тянулась от оазиса до оазиса, по руслам высохших потоков — вади,— поросших кое-где кустарниками тамарисков и зарослями травы-альфы. В семидесяти верстах от Бискры, на берегу соленого озера Мельрир, остановились на ночлег.
Утром на белой поверхности Мельрира показался мираж, стоявший несколько мгновений на восточном горизонте: голубое море, скалы, пальмовые Леса, какие- то здания, уходившие своими основаниями в голубую мглу. Но не успели путники вглядеться в это чудное видение, как оно растаяло в струе раскаленного воздуха, принесенного пустыней.
В следующем оазисе запаслись питьевой водой. Когда Елисеев заглянул в колодец, то, к великому своему удивлению, заметил несколько небольших рыбешек, быстро юркнувших в глубину. И тут он узнал, что в уединенных колодцах пустыни встречаются не только рыбки, но даже крабы. «По всей вероятности, — заключает путешественник, — эти рыбешки, как и крабы, представляют жалкий остаток той богатой речной фауны, которая процветала в оазисах и реках прежней Сахары, когда вместо озера-болота «шотт» существовало Тритоново море и многоводный Ихархар орошал ныне мертвую пустыню».
Позже Елисеев убедился, что животный и растительный мир Сахары гораздо богаче и разнообразнее, чем принято думать. В области великой пустыни живет до тринадцати пород четвероногих и до восьмидесяти видов птиц, не считая перелетных, а также не менее двадцати пород пресмыкающихся, несколько разновидностей колодезных рыб, до двухсот видов насекомых и трехсот видов разных моллюсков. «Все животные, обитающие в пустынях,— замечает путешественник, — должны прежде всего уметь переносить голод, возможно более значительное время, быть довольными малым и вместе с тем очень подвижными для того, чтобы суметь отыскивать пищу, рассеянную на огромном пространстве».
Растительный мир Сахары сосредоточен преимущественно в оазисах. И хотя флора пустыни состоит в значительной мере из видов и родов, свойственных северному африканскому побережью и даже Испании, на ней лежит отпечаток трудных условий борьбы за существование. Растения Сахары сухи, кожисты, колючи, имеют длинные корни и нередко покрыты волосками; организм растения изо всех сил старается удержать в себе запас драгоценной влаги и выдержать борьбу с песками. По мере удаления от оазиса, растительности становится все меньше и меньше. Только тамариски, альфа и особенно дрин не боятся песков. Дрин доставляет корм неприхотливому верблюду и даже человеку, собирающему его съедобные зерна.
Но есть в Сахаре обширные области, почти вовсе лишенные каких бы то ни

было растений и животных. «Благодаря отсутствию животного мира, переходы по пустыне в некоторых уголках ее кажутся до того ужасными, — пишет Елисеев, — что вид каждого живого существа вызывает настоящую радость не только в европейском путешественнике, но и в самих туземцах, привыкших к безмолвию и безжизненности пустыни. С какой живою радостью, помнится мне, я выходил из того полусонного состояния, вызванного страшным зноем и нагреванием крови, когда проводник показывал промелькнувшую антилопу или высоко взвившегося орла; как меня веселило, когда я слышал песню жаворонка или следил за быстрым тушканчиком, мелькавшим в пучках высохшей альфы, или за желтоватым фенеком, прятавшимся в рытвине! Напротив того, какими ужасными казались мне те бесконечные часы, когда, задыхаясь от зноя я жажды, ослепляемый лучами солнца, я не видал ни одной птички, никакого другого живого существа!»
Тугурт — столица оазисов и финиковых пальм — располагал только небольшим караван-сараем, где оказалась свободной лишь одна небольшая комнатка. Утомленные путники улеглись вповалку на полу и заснули мертвым сном.
Финиковая пальма — главное богатство здешних мест — любит, как гласит арабская поговорка, чтобы «голова ее была в огне, а ноги в воде». В самом деле, за время летнего зноя каждое дерево впитывает не менее ста кубометров воды! А так как Тугурт славится своими пальмовыми плантациями, то глазам путешественника открылась целая сеть оросительных каналов, колодцев, акведуков и всевозможных гидравлических приспособлений, созданных обитателями пустыни для того, чтобы напоить свою кормилицу— вечно жаждущую пальму. И этот тяжкий упорный труд приносит добрые плоды — не только финики (белые, желтые, красные, бурые, сочные, сахаристые,
ароматные, летние, ранние, зимние и разных других сортов), но и зеленую растительность, также употребляемую в пищу, пальмовое вино, топливо, древесину, луб, листья для покрывания хижин и плетения корзин, волокно для выделки веревок и сетей и т. д.
На следующий день выяснилось, что французские купцы должны отправиться еще дальше — до оазиса Уаргла, и, таким образом, Елисееву не пришлось искать новых спутников. Этот участок пути надолго запомнился нашему путешественнику. Предпоследняя ночь перед оазисом Уаргла, проведенная возле небольшого колодца Эль-Муйя, окруженного чахлым кустарником и пучками высохших трав, ознаменовалась форменным нашествием гадов. Со всех сторон сползались на огонь черные и желтые змеи, скорпионы и ядовитые пауки. Они забирались под бурнус и бегали по телу. Костер пришлось потушить, но и это не помогло. Всю ночь слышался шорох отвратительных пресмыкающихся и насекомых. К счастью, никто не пострадал.
Останавливаясь в оазисах, Елисеев, как всегда, утешал больных арабов лекарствами и добрыми советами, а заодно проводил антропологические исследования и делал зарисовки. Наконец, оставив позади целое море сыпучих песков, в которых верблюды увязали по колено, караван достиг ворот Уарглы. Этот древнейший африканский город (он упомянут в «Истории» Геродота) вел некогда значительную торговлю со всем Суданом и считался столицей Сахары. Но прошли века, и город захирел. Торговля упала, замечательные строения, украшенные фаянсовыми изразцами стены и водопроводы стали разрушаться, пески пустыни вплотную приблизились к этому цветущему оазису.
В Уаргле Елисеев познакомился с жителем Гадамеса, почтенным старичком Ибн-Салахом, которого очень обрадовала возможность залучить в свой дом искусного лекаря. Французы отговаривали русского путешественника от опасной поездки в Гадамес, первый глубинный город Сахары, куда европейцы, и особенно французы, установившие свою власть над Алжиром, предпочитали не показываться, но Елисеев не поддался на уговоры. Его пожитки были так скудны, что не могли прельстить туарегов, а слава исцелителя, способного воскресить даже мертвого, шла впереди него и уже сама по себе гарантировала безопасность.
Караван, состоящий из четырех человек и шести верблюдов, вышел из Уарглы с первыми лучами зари. В широком и
просторном бурнусе, в большой берберской соломенной шляпе, надетой поверх белой чалмы, Елисеев почти не отличался от своих спутников. Кочевники на первом привале неособенно дружелюбно встретили европейца, но, как только узнали от Ибн-Салаха, какого желанного гостя он везет в Гадамес, сразу же изменили обращение: нанесли разных съестных припасов, зажарили целого козленка, а под вечер устроили пиршество с пением и танцами вокруг ярко разгоревшихся костров. И как ни был утомлен путешественник дневным переходом под палящими лучами сахарского солнца, приемом больных и раздачей лекарств, он получил несказанное удовольствие от этой первой встречи с гостеприимным кочевым племенем.
А ночь была до того удивительна, что Елисеев долго не мог заснуть. «Тысячу раз прав номад (кочевник) Сахары, когда сравнивает ее не с океаном, а с небесами. Чувство бесконечного охватит его полнее и сильнее, когда он всмотрится яркой лунной ночью в то беспредельное пространство, где утопают горизонты пустыни, озаренные серебристым светом, в ту трепещущую дымку лунного сияния, которым тогда пронизывается все вокруг. Прозрачный, как эфир, как самый свет, чистый воздух пустыни не загрязняется примесями, присущими атмосфере других пространств на земле; он стоит неподвижно, насквозь пронизанный сиянием, и придает блестящий колорит и безжизненным камням, и песку, и всей выжженной поверхности пустыни. Глаз уносится в беспредельную даль, в те светлые сферы, за которыми, кажется, нет ничего, кроме света, а за ним вольною птицею несется и сама мысль, не связанная представлениями о времени и пространстве».
Путь до Гадамеса был рассчитан на семь — восемь дней. Караван снимался с ночевки еще до рассвета и шел, не останавливаясь, до девяти — десяти утра, пока страшная жара не валила с ног верблюдов. Животных освобождали от поклажи; люди, одуревшие от нестерпимого зноя, млели под тенью шатра, а под вечер, пройдя еще два — три часа, располагались на ночлег. Редкие колодцы большей частью оказывались высохшими, вода в бурдюках портилась и давали себя знать мучения жажды. От слепящего пронзительного света не спасали даже темные очки. Глаза у Елисеева воспалились, кожа на руках и лице припухла и побагровела, губы потрескались, тело покрылось зудящей сыпью. Он дошел уже до полного изнеможения и буквально падал от усталости, когда ему пришлось пережить еще одно страшное испытание— самум.
В раскаленном воздухе послышались какие-то странные звуки — высокие, певучие, с сильным металлическим оттенком. Елисеев невольно вздрогнул.
— Слышишь, как запели пески? — произнес Ибн-Салах. — То песни пустыни; не к добру эти песни, господин! Песок Ерга поет, зовет ветер, а с ним прилетает и смерть.
Да, это были песни «поющих песков»! То веселые, то жалобные, то резкие и крикливые, то нежные и мелодичные, они казались говором живых существ, но не звуками мертвой пустыни. Елисеев вышел из палатки и тревожно осмотрелся. Звуки осыпающихся песчинок оборвались столь же внезапно, как и начались. Но чувствовалось приближение чего-то нового, тревожного. Солнце стало склоняться к юго-западу, легкая мгла начала застилать прозрачный горизонт.
И вот ожила вершина огромной дюны. Легким облачком закурился на ней летучий песок, подхватываемый струей горячего ветра, еще мало заметного внизу, и взлетел на воздух, в котором уже были
взвешены мельчайшие частицы пыли. Закурились и другие дюны. Горизонт померк, прозрачность его исчезла, небо словно приблизилось к земле. Прошло несколько минут, и клубы пыли заволокли солнце. Со всех сторон горизонта, от земли и от неба, затянутого песчаной завесой, неслось нечто ужасное, неотвратимое, неизбежное, готовое снести с лица земли все живое. Вскоре пустыня превратилась в настоящий песчаный хаос.
Люди и верблюды лежали распростертые на песке. Сердце стучало, спирало грудь, дыхание стало прерывистым, голова разламывалась от боли, рот и горло пересохли до того, что казались покрытыми какой-то коростой. «Еще час,— думал Елисеев, — и страшная медленная смерть удушения песком неизбежна». Но самум, этот ужасающий бич пустыни, умчался в глубину песчаного моря Ерга. Не прошло и двух часов, как опять открылся голубой горизонт и жгучее золотое солнце засверкало на небосклоне...
На пути от оазиса Айн-Тайба до Гада- меса, кроме «песен песков», Елисеев услышал еще «звуки солнца» и «звоны дрина».
«Звуки солнца, подобные тем, о которых знали еще древние, соорудившие знаменитую звучащую при восходе солнца статую Мемнона, очень редки и их можно слышать только там, где солнце палит так ужасно, что лопаются непрочные скалы, в которых выветривание уже сделало первые бреши... Около полудня при +42° я услышал громкий и отчетливый треск перегретого известнякового камня, который лопнул на моих глазах. Звук этот был настолько силен, что все мы невольно переглянулись... «Не выдержал даже камень прямых лучей солнца Сахары, — подумал я, — каковы же должны быть те люди, которые считают своей родиной эти вечно раскаленные скалы и пески, этот дышащий огнем воздух, нагретый часто до пределов, по-видимому, невозможных для человеческого существования?» Как бы редки ни были подобные явления, но одна возможность их существования объясняет мне легенду обитателей пустыни, которая говорит, что «солнце их родины заставляет кричать самые камни и пески»...
«Звоны дрина» — явление более распространенное. В небольших лощинах, проходящих между рядами дюн, создаются условия для образования сквозняков. Высокие, тонкие, высушенные на солнце пустые стебли сахарской травы при малейшем ветерке, заставляющем их колебаться, производят особые звуки, напоминающие отдаленный перезвон колоколов. Когда Елисеев услышал мелодичные «звоны дрина», он понял, почему номады объясняют их «игрою добрых джинов пустыни».
Однажды ночью, за день до прихода в Гадамес, к палатке приблизился незнакомец. При слабом и багровом отсвете костра виднелась колоссальная фигура восседавшего на верблюде всадника со щитом и длинным копьем в руках, который тихо, какими-то гортанными, непонятными словами переговаривался с Ибн- Салахом. Елисееву почудилось сперва, что он видит во сне средневекового рыцаря, но вскоре он распознал реальность этого видения. Голова и лицо незнакомца, обмотанные белым покрывалом, из-за которого смотрели живые проницательные глаза, красный плащ, картинно наброшенный на плечи, голубая блуза и штаны, ловко перетянутые красным кушаком, длинный меч за поясом, грозная осанка — все это заставляло признать в могучем всаднике сына и хозяина великой Сахары — туарега.
«Тихою темною ночью появился он, как
видение... и исчез так же таинственно, как и пришел. Чувство не то легкого страха, не то уважения, — пишет путешественник, — пробудилось во мне при этом, и я понял теперь, почему туарег является грозою Сахары. Грозный облик его, могучая натура, полная жизни и огня, всегдашняя готовность к бою, способность быстро перемещаться в необозримом пространстве и возникать там, где его никто не ожидал, вместе с остротою чувств и способностью жить в пустыне, несмотря на все ужасы ее, — все это словно соединилось для того, чтобы образовать тип совершеннейшего номада, подобного которому нет на земле».

АФАНЕОР, ДОЧЬ АХАРХЕЛЛЕНА

Караван приближался к Гадамесу. Верблюды, почуяв близость воды, ускорили шаг. Вот и колодец! Ни разу в жизни Елисеев не испытывал большей радости и наслаждения, чем в те минуты, когда ему удалось, наконец, утолить нестерпимую жажду. На границе обширного оазиса, под тенью финиковых пальм, путники сделали последний привал.
Наступила уже ночь, когда снова возник из мрака на своем быстроногом ме- хари тот самый великан-туарег, который произвел на Елисеева такое сильное впечатление. Явился он на этот раз, чтобы воздать почести благородному исцелителю, покидавшему область его песков, и принести в дар «адхалибу» целебные травы, произрастающие в Сахаре. Ибн- Салах объяснил Елисееву, что теперь он будет всегда желанным гостем и сможет беспрепятственно передвигаться во владениях племени шамба.
Пройдя плодородный оазис, состоящий более чем из полумиллиона пальм, путешественники вступили в город, бывший в. далекой древности столицей царства га- рамантов. Навстречу каравану выбегали толпы людей, приветствовавших Ибн-Са- лаха и его гостя. В знак своего высокого звания странствующего врача, Елисеев прикрепил к седлу и держал в руках пучки целебных трав и уже на следующий день открыл в доме Ибн-Салаха настоящую амбулаторию. Молва о прибывшем издалека враче разнеслась по пустыне. Не только жители Гадамеса — берберы, негры и метисы, — но и туареги из становищ приходили на прием к знаменитому «адхалибу» и ждали от него помощи.
Желая возможно ближе познакомиться с туарегами, Елисеев уходил из Гадамеса в пустыню и посещал ближние кочевья и становища. Принимали его везде очень радушно, не как ненавистного европейца, посягающего на свободу и владения кочевников, а как желанного, дорогого гостя. Добрый Эль-Иссей-Эф вскоре прослыл среди туземцев «мудрейшим и искуснейшим из адхалибов».
С большими почестями принял гостя из далекой северной страны и могущественный вождь племени — Ахархеллен. Он только что вернулся с удачной охоты на львов в нагорье Ахаггар и устроил по этому случаю пиршество. Ахархеллен приказал расстелить для чужеземца львиную шкуру — знак особого уважения!— и сел рядом с ним. Юноши и девушки племени затеяли игры и танцы, а когда взошла полная луна, все расступились, и на середине круга осталась одна Афанеор, дочь вождя, поразившая Елисеева необыкновенной красотой, грациозностью и искусством в танцах. О незабываемых часах, проведенных в становище Ахархеллена, Елисеев подробно и красочно поведал в своей книге, а спустя восемьдесят с лишним лет Афанеор, дочь Ахархеллена, возродилась к новой жизни в рассказе советского писателя — в том самом рассказе И. Ефремова, о котором уже говорилось в начале нашего очерка.
... Русский путешественник старался не пропустить ни одной характерной подробности жизни и нравов этого сурового и гордого народа. Он сделал много записей и зарисовок, использованных затем в книге «По белу свету». Елисеев, один из немногих европейцев, сумел заглянуть в душу туарегов и проникся к ним искренней симпатией. Поэтому его заметки о туарегах и поныне сохраняют живой интерес»
«Туарег — хозяин и властелин своей области, обозревает с высоты быстроногого верблюда все свои владения, хотя бы они тянулись на сотню-другую верст... От зоркого глаза туарега не скроется не только след каравана или одиночного верблюда, но даже след газели, онагра или страуса, которых он знает наперечет... Как ни однообразен местами рельеф Сахары, но туарег не потеряет никогда в ней дороги: земные, воздушные и небесные признаки одинаково руководят им... Направление ветра, бег облаков, полет птицы, не говоря уже о солнце, луне и звездах, ведут туарега лучше карты и компаса... Он различает за целую версту прыгающего тушканчика или фенека... слышит запах травы и воды так же хорошо, как нос верблюда, а его ухо различает шорох ползущего по песку насекомого и шлепанье мозолистых ног верблюда на таком расстоянии, когда самого корабля пустыни еще и не выдать. .. Посмотрите на туарега, когда он изучает верблюжий след... Он скажет по следу, кто прошел и проехал, свой или чужой, туарег или араб, мавр или европеец; мирный ли караван или шайка грабителей; спешил ли путник, или двигался не торопясь, куда и откуда он направлялся, как нагружен был верблюд, и многое другое прочтет туарег по одному следу корабля пустыни...»
Остается еще добавить несколько слов о туарегах. До недавнего времени они были безраздельными хозяевами пустыни и никому не позволяли нарушать установленные ими законы и порядки. Говорят они на языке «тамашек», не похожем ни на какие другие языки. Женщины у них владеют старинной, так называемой тифинарской, письменностью, главей- ствуют в роде, свободны и почитаемы, не закрывают лица, как женщины родственных берберийских племен, а мужчины — смелые воины-следопыты — охраняют стародавние обычаи и древний уклад жизни.
Фольклористов и этнографов всегда поражала пылкая фантазия этих детей пустыни. Но немногим чужеземцам дове- лось услышать прекрасные сказки туарегов, их сказания и легенды, восходящие к седой древности, мудрые притчи и пословицы, каких не встретишь, пожалуй, у других кочевых народов. И еще реже удавалось европейцам любоваться их ритуальными играми и танцами в дни празднеств и торжественных собраний племени. Сколько затаенного огня, благородной сдержанности, врожденной грации угадывал восхищенный наблюдатель в плавных жестах и непринужденных движениях юных танцовщиц и молодых воинов, состязающихся в силе и ловкости!
Туареги — вымирающий народ. Отдельные племена насчитывают сейчас лишь по нескольку десятков человек.
Чужая жизнь властно вторгается в Сахару. Там, где проходили прежде караванные пути, проложены бетонные автострады. Бесцеремонные туристы, в поисках «экзотики», проникают в недоступные прежде становища кочевников. Посреди пустыни вырастают нефтяные вышки и рабочие поселки, возводятся военные укрепления. Более отдаленные и глухие районы французское правительство превратило в полигон для испытания термоядерного оружия.
Но народы Африки не желают подчиняться колонизаторам. На карте этого огромного континента вы найдете теперь много независимых государств. После длительной и упорной борьбы, стоившей неисчислимых жертв, завоевал независимость и алжирский народ. Надо думать, что правительство молодой республики Алжир позаботится теперь о дальнейшей судьбе свободолюбивых туарегов.
Евг. Брандис