ЭТО БЫЛО В КАРАКУМАХ

ЭТО БЫЛО В КАРАКУМАХ
КАРАВАН В ПУТИ

... Верблюжий караван двигался на север по степи, расположенной между северными скалистыми склонами Копет-Дага и южной оконечностью пустыни Каракум. На переднем верблюде-инэре   сидел наш проводник — старый туркмен Роза Мамет. Он часто посматривал назад, следя за порядком в караване. На остальных семи верблюдах сидели участники экспедиции. Важно вышагивая, «корабли пустыни» успевали срывать лакомое кушание — колючее растение янтак. От непривычной качки меня клонило в сон. Я вздрагивал, опасаясь свалиться с верблюда. Убедившись, что с дремотой мне не совладать, спрыгнул на землю и зашагал рядом со своим верблюдом. Впереди все явственнее обозначался высокий песчаный вал; и вскоре мы вступили в знаменитую пустыню Каракум.
По сыпучему песку идти было трудно, и я, остановив караван, опять уселся в седло.
—        Учись, инженер, садиться на верблюда,— сказал мне проводник. — Большой караван по каждому пустому делу останавливать не будешь. Смотри, как это делается.
Он обхватил руками тонкую длинную шею инэра и, подтянувшись, проворно забрался на седло. Трудно было поверить, что этому человеку более семидесяти лет. Обернувшись ко мне, Роза Мамет с улыбкой проговорил:
—        Когда птица летит через Каракумы, она теряет перья, когда человек идет через Каракумы, он теряет ноги.
Караван снова тронулся в путь. Первое время я чувствовал себя бодро и с интересом рассматривал черепах, великое множество которых ползало вокруг. Были черепахи размером с тарелку, встречались и совсем маленькие, величиной с пятикопеечную монету. Всюду сновали и юркие ящерицы. Но вскоре мерное раскачивание снова стало клонить ко сну.
«Скорей бы добраться до места ночлега!» — думал я.
Наконец караван втянулся в своеобразную долину, ограниченную высокими песчаными грядами, на которых торчали редкие кусты.
Проводник остановил караван и сказал:
— Отдыхать будем. Надо чай пить и верблюдов пасти.
Рабочие сняли вьюки с животных и надели им на ноги путы. Верблюды, комично прыгая со связанными передними ногами, разбрелись в разные стороны. Роза Мамет разжег из сухих веток костер и поставил на него металлический сосуд в виде чайника, называемый у туркменов куй- нуком. Мы расселись возле потухшего костра, и Роза Мамет, как заправский чайханщик, стал обносить нас пиалой,1 до половины наполненной терпким зеленым чаем.
—        Чай не пьешь, откуда силы возьмешь? — рассмеялся проводник дребезжащим старческим смехом, принимаясь пить чай.
Когда все напились, Роза Мамет спрятал пиалу в кожаный, с орнаментом, футляр, с кисточкой внизу.
—        Чай зеленый попьешь, на душе покой обретешь, — проговорил он и повесил футляр на пояс.
Мы отдохнули и отправились дальше по песчаной «долине».
На землю спускались сумерки, когда мы достигли каких-то развалин, где и заночевали.
1 Инэр — помесь одногорбого верблюда с двугорбым.

НОЧЬ В ПУСТЫНЕ

С каким наслаждением после сытного ужина я лег поверх разостланного ватного мешка! Путешествие на верблюде было трудным. Все тело ныло, а голова кружилась. Мне казалось, что я продолжаю сидеть на своем высоченном верблюде и раскачиваюсь вперед и назад в такт его размашистых шагов.
—        Укройся, инженер. Ночью холодно будет да и дождь пойдет, — укладываясь возле меня, посоветовал Роза Мамет.
—        Спасибо, Роза Маметович, за совет. Но сейчас совсем не холодно. А дождя, кажется, не предвидится, — ответил я и взглянул на черное небо, усеянное удивительно крупными, яркими и, казалось, близкими звездами.
—        Не знаешь сам, так верь тому, кто знает. Дождь будет.
Проводник с головой завернулся в халат и больше не проронил ни слова. Рабочие поленились ставить палатки. Одну из них они расстелили на песке, а другой накрылись. Поблизости от нас, нарушая ночную тишину, громко хрумкали верблюды. Крепкий сон быстро овладел мною...
Нас разбудил ливень. Предсказание старого туркмена сбылось. Палатки ставить было уже бесполезно, и мы, шаря вокруг себя в темноте, собирали вьюки и засовывали их под палатки, служившие теперь брезентами. Мы ждали, когда ливень прекратится. Роза Мамет, напротив, радовался:
— Пусть идет дождь сильнее и сильнее. В пустыне будет много травы. Где вода, — там жизнь, где нет воды, — там пустыня.
Да и как было не радоваться старому туркмену, который помнил времена, когда бедняки платили богачам большие налоги за воду, когда из-за воды возникали междоусобные войны.
Дождь шел до самого рассвета.

ЖИВОЙ КОВЕР

Над пустыней занималось свежее прозрачное утро. Из-за горизонта выглянуло ослепительное солнце, чтобы через несколько часов высушить пустыню, обильно смоченную дождем.
Промокшая одежда холодила тело, и мы делали гимнастические упражнения, чтобы согреться. Брезенты и мокрые вещи разложили для просушки на темном, твердом от влаги песке.
На бархане появился Роза Мамет. Подойдя ко мне, он сказал:
—        Ходил колодец смотреть. Там ферма уже стоит. Хочешь, инженер, посмотреть колхозную овцеводческую ферму?
Мне показалось странным, что здесь, среди песков, где лишь изредка встречаются какие-то кустарники и жиденькая травка, туркменские животноводы пасут стада. Я с удовольствием принял предложение проводника.
Когда мы достигли вершины бархана, я ахнул от удивления: до самого горизонта на темном, почти коричневом фоне мокрого песка виднелись пятна сочной зелени разных тонов с вкраплениями огненных тюльпанов и каких-то еще лиловых и желтых цветов. Казалось, пустыню накрыли гигантским туркменским ковром с необычайно красивым рисунком.
—        Вот что сделал дождь: вся земля расцвела, — довольно проговорил Роза Мамет.

Спускаясь по склону, я обратил внимание на большие зеленые кусты, похожие на снопы.
—        Что это за растение? — спросил я проводника.
—        Эркек-селин. Корм для верблюдов.
Ах, вот он какой, эркек-селин или
«большой селин». Это растение — превосходный закрепитель песков. Его густая корневая система, располагающаяся ярусами, занимает площадь до 25 метров!’ Она находится на сравнительно небольшой глубине, где в песках залегает верхний горизонт влажности. При засыпании песком растение дает побеги, выпускающие корни и новые ростки. Но самая интересная особенность этого растения состоит в том, что каждый из его многочисленных корешков одет в гибкую трубочку из песчинок, склеенную соком корня. Если ветер развеет бархан, песчаные трубочки сохранят влагу и спасут растение от гибели. Эркек-селин дает скотоводам много сена, но так как оно очень жесткое, из-за большого содержания в побегах кремнезема, то и идет только на корм верблюдам. Зато из малого селина — уркочи-се- лина — получается мягкое сено, пригодное для мелкого скота и лошадей.
В небольшой котловине я увидел сплошной покров травы с узкими тонкими листочками и зелеными невзрачными цветами.
—        А это илак? — спросил я.
—        Илак. Самый лучший корм для скота.
«Сено на корню» — называют эту удивительную осоку. Она имеет сильно разветвленное корневище, уходящее на глубину всего 20 сантиметров. Ее листья летом становятся сухими, но не теряют своей питательности. А как только пройдут дожди, отрастают снова. Холод убивает листья илака, но и тогда они не отпадают. Зимой эта осока дает корм тысячам отар овец, которые зимуют в пустыне.
Мне доставляло удовольствие самому опознавать растения, о которых я читал в книгах. Заметив недалеко от себя тоненькие деревца с узкими серебристыми листьями, я спросил:
—        А это — сюзен?
—        Сюзен, инженер. Ты не хуже любого туркмена знаешь растения, — удивился старик. — Сюзен идет на строительство колодцев.
Сюзен — это песчаная акация. По внешнему виду она совершенно не похожа ни на желтую, ни на белую акацию. Это дерево пустыни по-своему приспособилось к пескам. Его корень уходит на большую глубину. Иногда перевеваемый ветром песок засыпает растения. Но сюзену это не страшно. От главного ствола дерева отходят придаточные корни, и при засыпании растения песком они быстро прорастают в других местах.
—        Роза Маметович, а скоро встретится саксаул? — поинтересовался я.
—        Саксаул растет далеко в той стороне,— показал проводник палкой на север.
Мы спустились к двум юртам, покрытым светлым войлоком. Стены юрт дополнительно были прикрыты циновкой из камыша. Мы вошли в деревянную резную дверь. Пожилой высокий туркмен, в тюбетейке и стеганом ватном халате, перехваченном в поясе пестрым платком, встретил нас приветливо. После обмена рукопожатиями он указал на ворсистый, с красивым строгим рисунком ковер, постланный против входа, приглашая на него сесть.
Роза Мамет скинул у порога свои чырыки, где стояли еще две пары обуви, принадлежавшие хозяину и хозяйке.
Я растерянно стоял у входа, не зная, что делать со своими ботинками. Заметив мое замешательство, хозяин замахал руками, давая понять, чтобы я не снимал их. Я сел рядом с Роза Маметом. Хозяин сказал что-то жене, сидевшей на корточках в правом углу юрты. Она достала кожаный мешок-бурдюк и стала разливать по пиалам какой-то белый напиток.
— Это чал. Наш туркменский кумыс из верблюжьего молока, — объяснил Роза Мамет. — Он утоляет жажду и придает силы.
Чал оказался по вкусу таким же кислым и терпким, как кумыс, приготовленный из кобыльего молока, но значительно слабее. Я выпил его залпом.
Меня поразила простота и вместе с тем изящество в убранстве жилища. Набор разноцветных ватных одеял — признак богатства туркменской семьи, аккуратно уложенных на окованном по краям узорчатой медью сундучке; нехитрая утварь за тростниковой ширмой, ручная швейная машинка — и везде ковры и ковровые изделия со стилизованными геометрическими узорами: большой ковер на полу, подушки, люлька, газетница и даже конское седло, обшитое ковром. На стенах симметрично были развешены ковровые мешочки с кисточками внизу для хранения разной мелочи.
Хозяйка расстелила перед нами белую скатерть и поставила на нее тарелку с мясом. Сама же снова ушла в свой угол.
Поблагодарив хозяев за угощение, мы направились к своему каравану.

„БОЛОТО"

В первых числах мая погода резко изменилась. Небо очистилось от туч. Изредка появлялись облака, но они были так прозрачны, что даже не давали тени. Столбик ртути термометра каждый день неуклонно поднимался вверх. Когда он достиг 25°С, стала чувствоваться жара. Как-то сразу поблекла зелень растений, а трава пожелтела. Деревца сюзена и кусты селина сиротливо выглядели на серожелтой поверхности песка. Черепахи, суслики и песчанки, забив входы в свои норы, залегли на летнюю спячку. Только ящерицы появлялись утром и вечером, когда не было жарко.
Пересекая гряду за грядой и продвигаясь со съемкой все дальше на север, мы подошли к вытянутому на несколько километров шору — солончаку, на котором не может расти ни одно растение. Ширина шора составляла метров четыреста. Вся поверхность его была покрыта солью, словно потемневшим весенним снегом. Я начал спускаться к шору, чтобы пересечь его, но меня остановил Роза Мамет:
—        По шорам опасно ходить. Можно провалиться.
Я сделал несколько шагов по солончаку, оставляя на белесой поверхности темные следы. Ботинки покрылись белой пудрой, но грунт показался мне довольно прочным.
—        А может, пройдем, Роза Маметович? — вернувшись, спросил я проводника.
—        Короткий путь дороже обходится.
—        А мы попробуем вначале провести одного верблюда.
—        Давайте я на своем верблюде пересеку солончак, — вызвался участник экспедиции — Спиридон Касьянович Корсунский.
—        Только вьюки с него снимите, — посоветовал я.
Корсунский направил своего верблюда на шор. Пройдя метров сто пятьдесят, верблюд неожиданно стал оседать. Мотая головой, он пытался выбраться из трясины, но от резких движений его засасывало глубже. Спиридон Касьянович растерялся и не знал, чем помочь животному. Захватив веревки и лопаты, мы поспешили на помощь. Чем ближе подходили к месту происшествия, тем рыхлее становилась поверхность солончака. Вскоре наши ноги стали вязнуть в глинистой каше, прилипавшей комьями к ботинкам. С трудом мы добрались до верблюда и принялись извлекать его из трясины. Испачкавшись с головы до ног в грязи, наконец вывели животное в безопасное место.
— Ох, не легкая это работа — тащить верблюда из болота, — смывая грязь с лица, перефразировал Корсунский строчки из известного стихотворения К. Чуковского. — Ну, ничего, теперь будем знать, что такое шоры.

ТАИНСТВЕННАЯ МЕЛОДИЯ

Изнывая как-то в полуденный час от жары, я уловил тихую, нежную, удивительно приятную мелодию и испуганно приподнялся со спального мешка, на котором лежал. «Неужели самум?» — мелькнула догадка.
Самум — страшный ураган, приносящий гибель всему живому и разрушающий все на своем пути. В переводе с туркменского языка «самум» — это «яд». Предвестником урагана и было пение песков, возникающее от сталкивающихся в вихре бесчисленных песчинок. Звук слышался за несколько километров.
— Инженер! Инженер! — вбежал в палатку с перекошенным от ужаса лицом Роза Мамет. — Палатки надо снимать, все убирать. Шайтан поет. Ураган идет!
Он так же поспешно покинул палатку и бросился увязывать вьюки. Мы моментально сняли и скрутили палатки. А высокие певучие звуки становились все явственнее. Мгла окутала горизонт и закрыла солнце. Сделалось душно. Верблюды все, как один, лежали на песке, чего с ними раньше никогда не было. Их бока медленно и высоко поднимались. Подул горячий, обжигающий ветер.
— Идет, идет! — с ужасом воскликнул Роза Мамет и указал на громадный толстый столб, поднимавшийся высоко в небо и заканчивающийся громадным раструбом-воронкой. Изменяясь в толщине и кружась, столб надвигался на нас. Зашевелились ближайшие барханы. Роза Мамет накрылся халатом и спрятался за своего инэра. Мы тоже укрылись за верблюдами.
Началось что-то невероятное. Вокруг нас свистело и бушевало. Закрыв глаза и зажав пальцами уши и нос, я уткнулся в спину верблюда. Воздуха не хватало, и я широко открывал рот, но тут же закрывал,— его забивало песком. Я буквально задыхался. Вскоре ураган пронесся. Отряхиваясь от песка, я вылез из своего укрытия. Возле каждого верблюда намело песчаные сугробы, из которых выбирались рабочие.
—        Вот это был ад, — вымолвил Спиридон Касьянович и принялся протирать ушные раковины.
—        Слава аллаху, — облегченно произнес Роза Мамет и стал трясти свой халат. — Шайтан только немного поиграл с нами.
Все было тихо. Светило солнце, неподвижно лежали песчаные гряды. Даже не верилось, что всего несколько минут назад пронесся самум.
СЛЕДОПЫТ
Однажды вечером Роза Мамет проверил челеки. Только один челек оказался полным, а в других вода поплескивала на дне.
—        Посылай, инженер, меня за водой. Дня через четыре вернусь. Верблюдов напоите соленой водой , — кивнул он в сторону колодца, у которого мы остановились. Еще месяц назад вода в этом колодце была пресная, а теперь стала горьковато-соленой. Но верблюды пили ее с удовольствием.
—        Поезжайте, Роза Маметович. Мы за это время закончим съемку самого дальнего угла и тоже вернемся сюда.
Утром проводник связал трех верблюдов, завьюченных порожними челеками, уселся на своего инэра и повел караван на юг. А наш уменьшившийся вдвое караван выступил в северном направлении. Отработав по пути несколько переходных точек (мы работали над созданием топографических карт Южной части Кара- кум), мы вскоре вынуждены были прекратить съемку из-за сильных воздушных колебаний. Последние отсчеты я брал с трудом, так как туры на барханах, которые наблюдал в кипрегель, покачивались, как на волнах, а деления на рейках сливались. Я беспрерывно подносил фляжку ко рту, чтобы смочить пересохшее горло. Мы поставили палатки и устроились по обыкновению под тенью. Я взглянул на термометр. Он показывал 46° С! Такой высокой температуры мы еще не наблюдали. Во всем теле чувствовалась слабость. Даже верблюды сегодня не разбрелись в поисках пищи, а лежали возле вьюков с раскрытыми ртами. Прошло много мучительных часов ожидания, прежде чем спала жара. Я вышел из палатки и удивился, не увидев верблюдов. Поспешил к бархану, надеясь с него увидеть пропавших животных. Но их нигде не было видно. Мы привыкли к тому, что за верблюдами ухаживал Роза Мамет, и никто ни разу в течение дня не вспомнил о верблюдах. Рабочие встревожились не меньше меня.
—        Надо обойти ближайшие барханы,— предложил я.
—        А верблюды у нас даже не спутаны. Они далеко могли уйти. В этом моя вина,— произнес Спиридон Касьянович, являвшийся в отряде старшим.
—        С этой жарой мы все головы потеряли, — заметил Касимов. — Все виноваты.
Наши поиски ни к чему не привели.
Вернувшийся через несколько дней Роза Мамет принял сообщение об исчезновении верблюдов спокойно. Он присел на корточки и принялся рассматривать углубления в песке. Затем обошел ближайшие барханы.
«Неужели по заметенным следам можно что-нибудь определить?» — думал я, с нетерпением ожидая, когда вернется Роза Мамет.
Когда высокая прямая фигура проводника появилась на бархане, я не удержался и пошел навстречу.
—        Верблюды ушли по тропе в ту сторону, к колодцу, — показал старик на север.— Чабаны их там напоили и привели сюда. Но вас на месте не застали и опять увели к колодцу. Завтра поеду за верблюдами.
—        Откуда вы все это узнали? — изумился я.
—        По следам и по куску аркана,— протянул мне Роза Мамет отрезок шерстяной веревки коричневого цвета. — Его чабаны оставили здесь.
—        Вы необыкновенный человек, Роза Маметович!
—        В своем ауле цена парню грош, а в чужом — для всех хорош, — засмеялся старик.
Но не пришлось Роза Мамету ехать за верблюдами. На следующее утро их привели два чабана-подростка. Проводник оказался прав. Чабаны действительно приводили верблюдов.
Так я убедился в том, что Роза Мамет является отличным следопытом.

ВОЗВРАЩЕНИЕ НА БАЗУ

Работа подходила к концу. Полгода мы пробыли в Каракумах. Я все чаще и чаще задумывался над предстоящей разлукой с Роза Маметом, к которому привязался всей душой. Он был нашим верным спутником в походах по пустыне, делил с нами все тяготы походной обстановки. Умудренный большим житейским опытом, отличный знаток своей местности, он являлся для нас, как его в шутку называл Спиридон Касьянович, «ходячей энциклопедией Каракумов». Но, кроме всего этого, он обладал необыкновенно добрым сердцем.
И вот наступил день возвращения из последнего похода. Всю дорогу Роза Мамет тяжело вздыхал и почти не разговаривал с нами. Во время одной из коротких остановок я с тревогой спросил его:
—        Уж не заболели ли вы, Роза Маметович?
—        Нет, инженер, старый Мамет пока здоров, — взглянул он на меня грустными глазами. — У нас говорят: «Знакомство не сразу заводится, халат по частям кроится». А как познакомишься, расставаться трудно. Вот поэтому-то старый Мамет и молчалив.
Проводник медленно направился к своему инэру. Значит, и он переживал скорую разлуку с нами! Его признание растрогало и взволновало нас.
На базу наш караван прибыл в полдень. Роза Мамет сразу заторопился домой.
—        Роза Маметович, побудьте с нами еще денек-другой. Отдохните с дороги,— предложил я.
—        Спасибо, инженер, за добрые слова. Хорошее слово — слаще меда. Но старый Мамет тебе больше не нужен. Теперь дело за вами. Проведите канал и пустите на наши земли Аму-Дарью. Народ вам за это спасибо скажет.
Старик степенной походкой направился к выходу. Мы последовали за ним. В молчании помогли ему связать пустые челеки и завьючить ими верблюдов.
Роза Мамет уселся на своего неизменного инэра и, ни разу не обернувшись, повел караван по пыльной дороге в сторону колхоза имени Ленина.

НАРОДНАЯ МЕЧТА СБЫВАЕТСЯ

В конце XIX века молодой геолог В. А. Обручев высказал мысль, что в древние времена Аму-Дарья была полноводнее и текла по Келифскому Узбою до предгорий Копет-Дага, а затем вдоль их устремлялась к Каспийскому морю. А вскоре топографические съемки и нивелирные работы подтвердили предположение ученого.?
Это обстоятельство позволило создать проект отвода воды из Аму-Дарьи в районе Керки, направив ее по каналу через обжитые, но вечно испытывавшие недостаток в воде Мургабский и Тедженский оазисы до предгорий Копет- Дага.
Работы по сооружению самотечного канала были начаты в 1932 году. Удалось прорыть Басага-Керкинский канал длиною в 37 километров и оросить пустующие плодородные земли Керкинского оазиса.
Великая Отечественная война помешала этому строительству.
И только спустя несколько лет после войны, когда страна залечила раны, работы по сооружению канала возобновились.
Не зря мечтал Роза Мамет о большой воде, которую должна дать Каракумам крупнейшая река Средней Азии.

А в прекрасном стихотворении туркменского поэта Рахмета Сеидова «Сон Аму» есть такие пророческие строки:
Не томись, не смотри так угрюмо!
Мы развеяли душную тьму,
Пересохшую грудь Каракумов Вновь наполнишь ты жизнью, Аму.
На протяжении двух с половиной тысяч километров река меняет свой облик, цвет и название.
Высоко в горах расположено овеянное легендами озеро Зоркуль, рождающее речку Памир. Холодна, как лед, и прозрачна, как слеза, вода в этой небольшой речке, которая сначала, извиваясь подобно змее, неторопливо течет по широкой пустынной долине. Но вот долина суживается, приобретает крутой уклон, и речка, пенясь, падает каскадом в теснину, словно спешит встретиться с Вахан-Дарьей и образовать новую полноводную реку?
Пяндж. В переводе с таджикского языка это звучное слово означает «пять». Пять наиболее крупных памирских рек — Памир, Вахан-Дарья, Гунт, Бартанг и Ванч, — промывших себе глубокие ущелья, исправно снабжают Пяндж водами, доставленными из мощных памирских ледников и обширных озер Памира. Далее, пополненная водами других горных рек, Пяндж соединяется с Вахшем и получает название Аму-Дарья. Вскоре река вырывается из горного плена и, более спокойная, устремляется на северо-запад, протекая по братским республикам Средней Азии — Таджикистану, Узбекистану, Туркмении — и впадает в Аральское море.
За свою долгую жизнь Аму-Дарья принесла с гор много песка и ила, завалив ими громадную Туранскую низменность, некогда бывшую заливом Каспийского моря. Давно было известно об этой реке грекам и римлянам, еще не подозревавшим тогда о существовании целых материков. У народов, населявших Туркестан, река получила за частое изменение русла другое название — «Джейхун» — «Бешеная».
Летом в полноводье селения, расположенные на правом берегу, постепенно подвергаются размыву, а в зимний период большую опасность представляют «ледяные зажоры». Скопление льда в узких местах поднимает уровень воды в реке, которая выходит из берегов, разрушая защитные дамбы и смывая посевы.
У Аму-Дарьи есть еще один недостаток. Около 150 миллионов кубических метров втод откладывает она наносов в дельте и до 100 миллионов кубических метров на своем пути.
Аму-Дарья крупнее всех, вместе взятых рек Туркмении. К тому же реки Мургаб, Теджен и Атрек в основном протекают за пределами СССР. Из-за рубежа к нам попадает очень мало воды.
Если взглянуть на физическую карту Памира, то на коричневом фоне заметны белые пятна, точно карта имеет полиграфический брак. Но это не брак, возникший при печати, а условное обозначение ледников, гигантских кладовых воды. Самый крупный из них — ледник Федченко — длиною в 76 километров. Ледники — это застывшие реки. Они текут, но текут очень медленно, незаметно для человеческого глаза. Запасы воды в виде льда в природных кладовых практически неисчерпаемы.
В недалеком будущем, когда советские люди окончательно укротят Аму-Дарью, будут использованы колоссальные водные запасы ледниковых кладовых. Применив современные достижения науки и техники, люди научатся управлять таянием ледников, регулировать сток горных рек. Ущелья Памира перегородят плотины, а около крупных ледников возникнут специальные станции службы воды, которые по заказу будут давать нужное количество воды обновленной Аму-Дарье.
... Басага-Керкинский канал послужил началом Каракумского самотечного канала, строительство которого развернулось в 1953 году. Строители расширили Басага-Керкинский канал и прорыли через пески широкую траншею длиной в 9 километров, доведя ее до сухого русла Келифского Узбоя. В ста километрах от Аму-Дарьи сооружено водохранилище объемом в 350 миллионов кубических метров, для регулирования стока воды. За водохранилищем канал отходит от Келифского Узбоя, направляясь по кратчайшему расстоянию в Мургабский оазис.
Сооружение первой очереди канала протяженностью в 100 километров завершено в 1958 году. Воду получила Обручевская степь, славящаяся прекрасными пастбищами. Навсегда избавлены от засухи земли Мургабской долины, где колхозы выращивают тонковолокнистые сорта хлопчатника.
В 1960 году завершено сооружение второй очереди канала, протяженностью в 139 километров. Искусственная река пересекла междуречье Мургаба и Теджена. В средней части возникло Хаузханское водохранилище. Подсчитано, что канал дает Тедженскому оазису в год около 600 миллионов кубических метров воды.
Это позволило освоить 50 тысяч квадратных километров целины. В оазисе расширены посевные площади под хлопок и другие теплолюбивые культуры.
В мае 1962 года Каракумский канал достиг города Ашхабада. Амударьинская вода пришла в столицу Туркмении. Длина этого участка — 260 километров.
Теперь жители Ашхабада не будут испытывать недостатка в воде.
По берегам широкой искусственной реки уже оборудованы пляжи, водно-спортивные станции, высажены деревья.
Работы по строительству Каракумского канала продолжаются.
Сейчас строители прокладывают его вдоль северных склонов Копет-Дага, в сторону Каспийского моря.
Над созданием топографических карг южной части Каракумов и Копет-Дага трудилось несколько отрядов топографи
ческой экспедиции. Мы рады, что составленные карты помогли проектировщикам в выборе трассы оросительного канала на территории Геок-Тепинского района. Скоро, очень скоро осуществится заветная мечта старого туркмена Роза Мамета. Близко то время, когда амударьинская вода, пройдя по каналу, созданному советскими людьми, разольется по арыкам на поля колхозов прикопетдагской равнины.
В Программе КПСС записано: «Главная экономическая задача партии состоит во всестороннем и рациональном использовании природных ресурсов».
Сооружение самотечного Каракумского канала и использование огромных богатств пустыни Каракум являются претворением в жизнь великих предначертаний Программы Коммунистической Партии Советского Союза.
О. Чистовецкий