В Енисейской тайге

В Енисейской тайге

Этнография — наука, изучающая историю, культуру, жизнь народов мира. Мы — этнографы. Мы изучаем народности Советского Союза. Несколько лет подряд наш отряд в разное время года выезжает на север Красноярского края — в Туруханский район, где, кроме русских, живут коренные северяне — селькупы, эвенки, кеты.
Кеты — один из небольших народов нашей многонациональной страны. Их всего тысяча человек, но уже многие столетий они осваивают огромные просторы тайги, тундры, рек и озер Туруханского района, по площади превосходящего некоторые крупные западно-европейские государства. До революции кеты были одним из самых нищих и забытых народов Сибири; даже алчные купцы не заходили в далекие стойбища, где в дымных, темных чумах и землянках гремели шаманские бубны и умирали еще не научившиеся ходить дети.

Новую жизнь, свет разума и правды дала кетам советская власть. В колхозах района трудятся кеты — рыбаки и охотники, потомки древнего народа, дающие стране «мягкое золото» — пушнину, ценную рыбу. Не только в приенисейские поселки, где живут кеты, но и на далекие становища, за сотни километров от магистрали, могучего Енисея, летят самолеты, вертолеты. Они доставляют продукты, боеприпасы, книги и газеты.
Вот уже три дня рыбаки и мы ждем вертолет. Рыбаки ждут кожаных чанов для засолки рыбы, больших неводов, новостей из центральной усадьбы колхоза — поселка Сургутихи. Мы хотим этим вертолетом возвратиться в Туруханск, районный центр, где должны быть вести от двух наших товарищей, антрополога и художника, выезжающих к нам из Ленинграда.

Здесь, на самом отдаленном угодье одного из кетских колхозов, мы живем около двух месяцев. В дневниках наших много записей о жизни народа, об интересных обычаях, о старых обрядах; на магнитофонной ленте — поэтичные сказки, песни. Фотоаппараты засняли современную жизнь кетов, их повседневный быт и труд. Позади остались последние злые морозы и метели. Дни стоят на редкость ясные, тихие. Ослепительно сияет снег на озере Някольда, и только появление все новых больших темных пятен говорит, что великое весеннее таяние началось. Палатка, где живем мы и семья кета Павла Тапкова, стоит на самом берегу. Вокруг высокие кедры. Еще недавно тусклая, темная их хвоя сейчас зазеленела, стала яркой; на иголках днем переливаются крошечными хрусталиками капельки воды, к вечеру они застывают. На голых ветках тальника, растущего у самого края озера, почти не намечаются почки, но кора стала живой, блестящей. В тайге еще много снега, он лежит тяжелый, мок- крый. Сделаешь шаг, и в снегу выступает темная вода. Теперь далеко не уйдешь даже на широких кетских лыжах — голицах;   снег уже плохо держит, наст появляется ночью и лишь на несколько часов.

Весна на севере долго готовится, но наступает разом. Люди это знают, и поэтому сейчас мужчины спешат доделать и починить лодки, весла, женщины вяжут сети, делают к ним поплавки из березовой коры, каменные грузила. Все заняты целый день, а нередко и далеко за полночь: ночи-то наступили светлые. Пока что они серые, светло-голубые, но скоро начнутся неповторимые по своей красоте нежные, перламутрово-розовые ночи Заполярья. Сейчас их предвещают незатухающие зори у горизонта.

Улетая сюда в начале апреля, мы договорились с туруханскими друзьями, что возвращаться будем вертолетом, который прилетит на Някольду в двадцатых числах мая. Три дня назад на озере, метрах в пятидесяти от берега, мы поставили посадочный знак — вкопали в снег хорей,  прикрепив на верхнем конце его красное полотнище. Наш флаг сразу весело подчинился легкому ветерку. Световой день теперь длинный, вертолет может прилететь в любой час. Три дня мы все время вслушиваемся — не шумит ли мотор. Мы даже устали слушать. Кажется, прислушиваются и три хозяйские лайки — Соболь, Лебедь и Заяц. Разве не потому они так необычно долго сидят неподвижно на берегу, подняв уши, и смотрят на наш флаг? Даже веселый, с хитрющими глазами, четырехлетний карапуз Валерка сегодня не может растормошить лохматых друзей. Собаки снова возвращаются на берег, а Валерка идет на небольшой холм, на верхушке которого уже нет снега. Там можно найти прошлогоднюю бруснику. И Валерка находит ее, — возвращается он с еще более хитрыми глазами, а подбородок, щеки и ладошки его вымазаны красным соком. Валерке хорошо, — его снег держит, он маленький. А что делать взрослым? Вертолет не летит, кончаются продукты. Валерка об этом ничего не знает. А вот мама Валерки, всегда такая веселая, сегодня озабочена: не рассчитали, видно, когда в начале мая аргишили1 с Налимьего озера на Някольду. На Налимьем есть ларек. А здесь у рыбаков кончились сахар, масло, папиросы, на исходе мука. До Налимьего четырнадцать километров — восемь по тайге и шесть через само озеро. Сейчас дорог каждый день, — озеро может стать непроходимым, надо решать. И мы решаем — идем на Налимье. Нас четверо — фельдшер Валя Ирикова, продавец Таня Дорожкина и мы. С нами Соболь, он рад — давно не уходил далеко от палаток, — бежит впереди, лает где-то в стороне, учуяв зверька или птицу. И обижается, что мы не идем на его лай за добычей! А мы еле бредем по старой оленьей дороге; снег осел, проваливается, местами попадаются большие, наполненные талой водой низины, быстрые ручьи. На нас высокие резиновые сапоги-бродни; идем осторожно, опираясь на палки.

Сегодня уже не подмораживает и ночью. Чем-то встретит нас Налимье озеро? Говорят, что оно вскрывается раньше Някольды. Успеть бы перейти его. Вот и Налимье. Да, здесь уже весна шагнула вперед. Снега нет, под ногами ноздреватый темно-бурый лед, местами трещины и круглые, словно точеные, пропарины. Стучим палками, пробуя крепость льда, идем медленно. Противоположный берег с угадывающимися контурами построек кажется недосягаемым. Соболь убежал от нас далеко вперед. От середины озера заметно, что береговой склон, где стоят пустые сейчас домики, темный, снег сошел совсем. У берега широкая кромка воды, выступившей поверх льда, которую переходим вброд.

Утром с нагруженными заплечными мешками идем обратно. Эта ночь была рубежом, — неудержимо, стремительно побежали ручьи, вскрылась маленькая лесная речушка и на добрых полкилометра залила низкую тундрочку водой. Еще вчера на Някольде прошла последняя оленья упряжка, а сегодня по широким заберегам уже плывет первая «ветка» — долбленая лодочка-однодеревка. В ней, конечно, Сергей Дорожкин. Отталкивается одноручным веслом, смеется, поет. Конец снегу, конец морозам, зима побеждена! Теперь с каждым днем забереги будут все шире, а лед все тоньше, поползут во все стороны трещины, расколется ледяное поле на причудливые льдины, унесет их ветер куда-то на самую середину озера и будет еще долго гонять потом от одного берега к другому.

Уплыл и наш флаг, пришлось вылавливать его на лодке. Вертолета все нет. На всякий случай подготовили небольшую полянку на берегу, ждем, но начинаем подумывать и о других способах выезда. Собственно, способ только один — спуститься по воде на ветках до поселка Сургутиха, оттуда всегда легко добраться до Туруханска: есть постоянная связь.
Надо знать, что такое ветка, чтобы понять, почему не так просто решиться отправиться на ней в это отнюдь не близкое путешествие.
Лодки-долбленки, ветки, широко распространены на севере у Енисея. Их делают из целого осинового ствола — выдалбливают середину, а затем разводят с помощью поперечных распорок. Ветка очень быстроходна, легка, послушна, хорошо проходит в труднодоступных мелких и порожистых местах. Но надо уметь правильно сидеть в ней и грести, сохраняя центр тяжести, иначе легко перевернуться. А нам предстоит пройти 400 километров на ветках и не налегке, ведь у нас с собой магнитофон, фотоаппарат, зимнее обмундирование:       полушубки, тяжелые меховые унты, какие носят летчики полярной авиации, спальные мешки...
Какой надежной кажется нам по сравнению с веткой обычная русская лодка-плоскодонка. Старики кеты только посмеиваются: «Куда бы вы ушли на такой лодке!»

И лишь проделав весь путь, мы убедились в незаменимости ветки в местных условиях. Попробуйте протащить на плечах 16 километров другие лодки, попробуйте на чем-нибудь другом пройти через узкое пространство между завалом из могучих лиственниц и берегом; сможете ли вы быстро повернуть дощанку на крутом повороте и проскочить через вздутую, кипящую стремнину порога?
Но все это мы поняли лишь потом. А сейчас мы не спим, — одолевают тревожные мысли. Обжитым и спокойным кажется нам весеннее стойбище рыбаков из четырех палаток, близкими стали люди — тридцать человек, вместе с которыми мы прожили эту весну. Впереди ждет безлюдье на сотни километров. Но вертолета мы уже не ждем, гидроплан может прилететь не раньше чем через полмесяца — после полного освобождения озер ото льда, а товарищи наши должны уже выезжать из Ленинграда. Ждать мы больше не можем, иначе сорвутся все сроки экспедиции, а предстоит еще большая работа в других местах Туруханского района: нам надо собрать коллекцию кетских вещей для музея, найти и обследовать старые стойбища, провести антропологические изучения кетов. Спускаться на ветках до Сургутихи — единственная и необходимая возможность для нас.

Вечером в палатке нашего хозяина было много народу; за чаем обсуждали предстоящий путь. Проводниками у нас два молодых кета — Сергей Пешкин и Володя Дорожкин. Оба они не раз спускались по Мангутихе, возвращаясь после каникул в школу-интернат. Старший, Володя,—высокий, улыбчивый, с выцветшими на солнце волосами; Сергей — коренастый, подвижный, с очень светлыми глазами и бронзовым от загара всех сезонов лицом. Нам, четверым, предстоит долгий путь почти до самого Енисея, через целую систему рек и озер.
День отъезда выдался ветреный, неспокойный, то и дело набегают тучи, потемнело озеро. Мы сложили вещи. На дорогу хозяйка испекла вкуснейший пирог с уткой и дала нам больших пресных лепешек — нянь (кетский хлеб). У нас есть сахар, соль, спички. Остальное по дороге, — сейчас самое время добывать дичь.

В последний раз Сергей и Володя осмотрели ветки, поудобнее устроили места для сидения. Последний прощальный чай. Бабушка Марья, с добрым, морщинистым лицом, все что-то внушает Володе, наставляет его. Тот только улыбается. Все обитатели весновки — взрослые, дети-дошколята, многочисленные собаки — собрались на берегу. Пришел и сидит в стороне, откровенно презирая собак, единственный здесь кот (конечно, Васька!). Делаем прощальный кадр — все большой группой на берегу.
В душе навсегда останется доброе чувство к этим трудолюбивым людям. А сейчас пора в путь. Ветер стих к вечеру, надо пользоваться моментом. Выходим на трех ветках — в двух мы с проводниками, в третьей — наши друзья: Валя, Таня и Даниил, провожающие нас до Дашкина озера. Каждый гребет одним однолопастным веслом с короткой рукоятью.
Река Някольда, берущая начало из озера, находится на противоположной стороне от нас. Пытаемся перейти озеро по центру, но неудачно — на середине большие волны, могут захлестнуть наши очень низко сидящие от перегрузки ветки. Возвращаемся и идем вокруг озера вдоль берега. Дувший весь день ветер согнал сюда множество льдин, между ними и берегом осталась узкая полоса темной воды; иногда льдины совсем поджимают, и мы вынуждены пробираться среди кустов, стоящих в воде. Здесь очень легко перевернуться, если ветка дном натолкнется на кочку. Володя, обутый в бродни, лезет в воду и осторожно протаскивает ветки одну за другой через густой тальник.
Наконец-то речка Някольда! После шумного, свинцового озера она успокаивает светлой гладью воды, приветливостью берегов; на кустах уже заметно набухли почки. Плыть по Някольде одно удовольствие. Тихие заводи сменяются неожиданными поворотами. Вечернее солнце мягко освещает стволы красавцев-кедров, отражается, переливаясь мириадами искр, в воде. Пахнет сохнущими прошлогодними листьями и нагревающейся землей. Вот справа мерно покачиваются круглые берестяные поплавки — здесь Павел Тапков поставил сеть — «пущальню». Один поплавок ушел под воду—кто-то попался. Павел разрешил нам высмотреть сеть. Вынимаем огромную пятнистую щуку. Этакая зверюга! Щука щурит желтый глаз, обдумывая побег, но мы уже предвкушаем ужин,— побег не состоится.

Речка Някольда вывела нас в продолговатое, с низкими берегами озеро Бедное. С одной стороны в него впадает узенькая, извилистая речка Бедная. Название озеро и река получили из-за того, что рыбы в них почти нет. Ну и досталась же нам эта скверная речонка! Течение в ней быстрое, и подниматься против него в перегруженных ветках само но себе не та^-то просто, а тут без конца завалы. Пригодились топоры. Многолетние лиственницы мы, конечно, и не пытались рубить, — пригнувшись и рискуя остаться без скальпа, пробирались под этими естественными мостами, иногда выходили и с берега протаскивали ветки. Спины наши задеревенели, ноют руки, а речонке, кажется, и конца нет. Но вот лес на берегу становится реже, поворотов все меньше — и перед нами прекрасное лесное озеро. Русские называют его Печаль- ка. Мы хорошо знаем, что это название происходит от селькупского Пиччалькы (щучья река), но озеро так пленяет совсем особой тихой красотой, что хочется думать о происшедших здесь романтичных, грустных историях, память о которых сохраняется в трогательном названии— Печальна. Грустят, свесив ветви, темные ели, подступившие к самому берегу, низко склонились три невысокие березки, бездонна темная глубина воды. Тишина. Поддавшись очарованию природы, молчим и мы, слышны лишь легкие всплески весел.
На берегу мы устроили привал; развели костер, подвесили сушить подмокшее имущество, изжарили на рожнях  щуку, сварили чай. Впереди шестнадцатикилометровый перевал. Две ветки придется нести. Третью оставляем здесь, — на ней, проводив нас через перевал, будут возвращаться Таня, Валя и Даниил.

Перевал мы прошли к утру. Плечи у ребят, тащивших намокшие, отяжелевшие ветки, стерты до крови. Все очень устали. После небольшого отдыха у костра друзья, проводившие нас, уходят, и мы остаемся вчетвером. Надо немного передохнуть. Влезаем в спальные мешки. День и ночь перепутались. Непривычно засыпать утром у подножия тихо поскрипывающего верхушкой кедра, но усталость одолевает... Спим... Проснулись вовремя, — один носок, скинутый ветром на угли, уже дотлевал, начинали тлеть портянки, дымились войлочные подошвы унтов.

Снова садимся в ветки, теперь они уже не кажутся такими ненадежными. Мы осмелели, можем на ходу выпрямить затекшие ноги и даже, если надо, снять сапоги. Идем тихой протокой, с золотистой водой и песчаными берегами. Вот впереди на воде показалась белая стайка крохалей — больших, жирных уток. Они лениво плывут, не ожидая опасности, гортанно переговариваясь о своих утиных делах. Нельзя быть такими ленивыми! Две утки лежат в наших ветках.

Протока выводит нас на большое Дашкино озеро; из него и берет начало река Мангутиха, по которой нам предстоит спускаться. На озере гуляет ветерок, разгоняет барашки пены. У берегов белеет лед. Блестит он и у истока Мангутихи, — это нам уж совсем некстати! Через середину озера туда не пройти — захлестнет волной. Пробираемся вдоль берега в сплошном кристаллическом ледяном крошеве, долбим мягкий, размокший лед веслами, рискуя сломать их. Крепкое дерево, но выдержит ли? Ребята наши слегка волнуются. Скрежещет лед, скрипят ветки, края весел раскрошились и стали мохнатыми. Нет, больше нельзя рисковать— впереди такой дальний путь по енисейским притокам. Еле-еле добираемся до берега и по краю его волоком дотягиваем ветки до Мангутихи. Наконец мы на магистрали, позади остались подступы к ней, теперь весла в руки! В верховьях Мангутиха неширока, быстроводна и очень извилиста. Вода еще мутная и высоко подступает к подножию деревьев на берегу. Плывем по течению очень быстро и легко. На берег нас выгоняет холод — руки и ноги застыли окончательно, к тому же дальше начинаются первые пороги, их лучше проходить со свежими силами.

Когда слышишь о речных порогах, то воображаешь шум падающей вниз воды, матовый туман брызг... На северных речках порогами называют большие камни, выступающие верхушкой из воды. Весной вода целиком покрывает их. В таких местах образуются водовороты, поверхность воды как бы вздута, течение стремительно. Мы прошли шесть таких порогов; главный — «Чертов» — наиболее опасен, так как он находится на крутом повороте; надо очень умело управлять веткой, чтобы удержать ее носом точно по течению, не дать волне захлестнуть края.

После порогов река стала шире, течение спокойнее. На глазах распускались кусты и деревья. Еле заметная утром бледно-зеленая дымка к вечеру того же дня превращалась в яркое кружево молодой листвы. Коротко северное лето, и природа, чувствуя это, торопится надеть летний наряд. Воздух наполнен горьковатым ароматом распускающегося тальника. Без конца мы вспугиваем уток, по двое и целыми стайками кормящихся у берега. Шумно хлопая крыльями, они поднимаются и летят низко, вытянув шеи, вдоль реки. В ветках у нас не переводится добыча. Ребята-проводники стреляют метко, но только в крупных уток, наверное поэтому маленькие чирки чувствуют себя в безопасности и со свистом проносятся у нас над головой. Одна веселая пара чирков провожала нас несколько часов — сядут на воду, дождутся нас поближе, опять летят вперед и опять ждут. Несколько раз высоко над нами пролетали шумные стаи гусей. Но больше всего запомнились два прекрасных, нежных лебедя, долго летевших с нами по пути. У кетов есть легенда, что раньше лебеди были людьми. Может быть поэтому, а скорее всего потому, что люди чувствуют в этой птице жемчужину природы, кеты никогда не стреляют лебедей. В одном месте на прибрежный песок вышел поклевать мелкие камушки незадачливый глухарь. Обед был отличный — суп из глухаря, глухарь, жареный на рожне, а на третье — прошлогодняя брусника, собранная тут же на заросшем ельничком пригорке, где мы остановились на ночевку.

Видели мы огромные темные орлиные гнезда на верхушках обгорелых, голых елей. Видели свежие следы сохатого — лося. Причалив как-то к берегу, чтобы откачать набравшуюся в ветки воду, мы услышали странный, нарастающий пронзительный крик. Показалось, что где-то летит навстречу нам огромная стая гусей, но наши вдруг побледневшие проводники велели быстро садиться в ветки и грести что есть мочи. Только изрядно отъехав, Володя объяснил, что мы высадились рядом с местом весеннего игрища медведей, где они собираются в этот период целыми стаями. Да, даже услышать медведя в тайге — это, оказывается, совсем иное, чем смотреть на него в зоопарке. Но все хорошо, что хорошо кончается.

После «медвежьего мыса» на берегах начался горельник — строй мертвых серых стволов, а затем берега исчезли совсем. Куда ни глянь — вода; в воде стоит зеленеющий тальник, в воде могучие ели, из воды поднимаются верхушки берез. Поди угадай, где здесь русло Мангутихи! Но Сергей и Володя каким-то чудом находят его, мы сокращаем «колена» — речные излучины, пробираясь через кусты, проплываем между деревьями. Течения нет совсем, грести тяжело, ветки идут медленно. От сознания, что на многие десятки километров (по «большой» воде нам предстояло пройти 90 километров) не только нет людей, но и земли, становилось грустно, — очень уж необъятна водная стихия, да и хочется уже походить по твердой земле. Болит спина, болят руки; мы почти не смотрим вокруг, только отсчитываем взмахи. А вокруг розовый вечер, засыпающие деревья, тишина, лишь пролетит торопящаяся к своему гнезду

птица, и опять пустынно все вокруг. Надо плыть, пока тишина; это наша удача — тишина, потому что при ветре в этом океане воды нам было бы плохо.
Первым признаком большой реки, Енисея, а значит, и конца нашего путешествия, была чайка, невесть зачем залетевшая сюда, а также плавник — оторвавшиеся от плотов обработанные стволы, занесенные весенней водой. Эти приметы прибавили сил, и мы дружно заработали веслами. Наконец-то опять появились берега; это уже Сургутиха — полноводная широкая река, приток Енисея. Места, где Мангутиха соединяется с Сургутихой, мы и не заметили, — там стоит сплошная вода.

К полудню четвертого дня путешествия мы увидели палатку колхозных рыбаков. Дальше, до поселка Сургутихи, нас отвезли на моторке.
А еще через несколько дней трудолюбивый почтовый катер «Звездочка» доставил нас к устью впадающей в Енисей Нижней Тунгуски, где на высоком берегу раскинулся районный центр — Туру- ханск. В Туруханске мы встретились с прилетевшими из Ленинграда товарищами, нужное для работы время не было потеряно.

Позади осталась весновка на дальнем таежном озере и трудный путь на ветках- долбленках, путь, которым исстари пользовались кеты. Многое открылось нам за это время. Главное же — мы поняли, что этнограф не может быть только наблюдателем; нужно активно участвовать в жизни изучаемого народа, чтобы понять ее ближе, увидеть выработанные веками навыки и приспособленность в борьбе со стихией, почувствовать мужество людей и их сердечную теплоту.
Е. Алексеенко