В КРАЮ ЭВЕНКОВ

В КРАЮ ЭВЕНКОВ
(Путешествие по Амурской области)

Начало лета 1960 года выдалось в Москве холодное. Шли дожди. Но в Благовещенске— центре Амурской области — ярко светило солнце. Устало поникла запыленная листва тополей. От раскаленных камней исходил жар.
Сойдя в Благовещенске с поезда и сдав вещи в камеру хранения, я пошел по привокзальной Красноармейской улице к центру города. Улица была покрыта асфальтом. Вдоль широкой прямой магистрали стояли одноэтажные дома со ставнями на окнах. Час был ранний, и ставни на многих домах были еще закрыты. Из-за заборов приветливо покачивали головами круглолицые подсолнухи.
Вправо и влево от Красноармейской отходили такие же прямые и широкие улицы. Некоторые были заасфальтированы. На других росла трава и бродили куры.
Я вышел на центральную улицу города — Ленинскую, застроенную нарядными белыми домами. Над витринами магазинов белели тенты. По мостовой бежали автобусы, наполненные спешащими на работу людьми.
Я бродил по улицам. В этом городе обращало на себя внимание обилие цветов и детей. Стоя на пристани, я разглядывал противоположный берег Амура. Рядом со мной удил рыбу босоногий мальчишка. Я спросил у него, как называется правобережная часть города. Он бросил на меня любопытный взгляд и сказал:
—           Сахалян.
—           Сахалян?
—           Ну да. Там Китай...
Китай? Так близко? Купив карту, я убедился, что на правом берегу Амура, против Благовещенска, действительно находится китайский город Айгунь, который местное русское население продолжает называть по-старому — Сахалян.
Благовещенск и его пригороды напоминают Украину. Ровная, слегка всхолмленная земля. Летняя сушь и обилие солнца. Отсутствие лесов. Все это больше похоже не на суровую Сибирь, а, скажем, на Днепропетровщину. Еще в прошлом веке русские и украинцы, привлеченные обилием плодородных земель, устремились сюда из западных областей России. В память о родных местах, а может быть, и в знак сходства с ними, назвали они свои новые селения близкими сердцу словами:  Украина, Полтавка,
Ясная Поляна, Орловка, Кавказское, Каховка, Астрахановка.
Через несколько дней на небольшом тихоходном самолете АН-10 я вылетел в Экимчан. Километров шестьсот — и я попал совсем в другой мир. Это уже была настоящая Сибирь, и притом горная!
Поселок Экимчан расположен на склоне пологой сопки. Он весь в таежной зелени — в молодых лиственницах, зарослях тальника, багульника, голубичника. В розовой пене утопают кусты жимолости. Из травы поднимаются лиловые ирисы. Кругом зеленеют высокие горы. А внизу, под ногами, стелется широкая и стремительная, мутная после недавних дождей Селемджа.
Термометр показывает 25 градусов тепла, но дышать почти нечем. Воздух насыщен влагой и поэтому чувствуешь себя как в бане. Хочется освежиться в реке, но вода холодна, как лед. В такой реке не то чтобы искупаться, даже ног не помоешь...
К вечеру жара резко спадает, становится холодно. Теперь не обойтись без теплой одежды. Разница между дневными и ночными температурами здесь очень большая.
Экимчан — центр приискового Селемджинского района. Здесь недурные грунтовые дороги, соединяющие прииски между собой и с районным центром. В крупный приисковый поселок Токур ходит автобус.
Я побывал в колхозе Селемджинского района «Ульген» (что по-эвенкийски означает «Заря»). Здесь совместно трудятся эвенки, якуты, русские, украинцы и даже голландцы. Эвенки — исконные обитатели этих мест, якуты — их северные соседи, а остальные — либо ранние, либо поздние переселенцы с Запада.
Давно прошли те времена, когда маленькие поселки, затерянные в тайге, называли медвежьими углами. Благодаря постоянной заботе о человеке в нашей стране жители современных колхозных поселков Сибири не чувствуют себя оторванными от культурных центров.
В колхозе «Ульген» больше всего живет эвенков. Они-то и составляли главную цель моего путешествия. Мне нужно было ознакомиться с их жизнью, успехами в развитии культуры и преодолении пережитков прошлого.
Эвенки, которых до революции называли тунгусами, принадлежат к числу так называемых малых народов Севера. В состав малых народов Севера, кроме них, входят чукчи, ненцы, ханты, нанайцы и другие. Эвенков всего 25 тысяч человек, но они расселены на огромном пространстве от Енисея до Сахалина. Раньше они в основном занимались охотой и оленеводством, отчасти рыболовством. Теперь к этим занятиям прибавились новые. Эвенки разводят крупный рогатый скот, серебристо-черных лисиц, песцов и норок.
В прошлом эвенки вели кочевой образ жизни. Ныне большинство их осело. Из конических шалашей — чумов, крытых летом берестой, а зимой оленьими и лосиными кожами, — они переселились в деревянные дома.
До революции эвенки, как и другие народы Севера, были очень отсталыми. Русские землепроходцы в XVII веке застали у них наряду с железными также каменные и костяные орудия труда. Эвенки жили большими группами — родами, во главе которых стояли родовые вожди или, как их называли тогда русские, «князцы».
По представлениям эвенков, всей природой и жизнью человека ведали «духи»— духи гор, лесов, рек, зверей, духи добра и здоровья, вражды и несчастий. Заболевшего, например, оспой родственники в чуме оставляли одного с запасом провизии и дров, а сами убегали подальше от поселившегося здесь «злого духа болезни». Каждый эвенк имел по два имени. Одно настоящее, которое знали только близкие родственники, другое придумывалось специально для всех остальных. Таким способом хотели отвести от себя беду, так как эвенки верили, что если со злым умыслом упоминать имя того или иного человека, то можно навести на него беду.
Шаманы, которые считались посредниками между духами и людьми, пользовались у эвенков большим влиянием, а зачастую и властью.
Кроме шаманов, эвенков беспощадно обирали и эксплуатировали купцы и разные проходимцы. «Добрый» купец давал в долг охотнику немного съестных припасов и водки, а потом всю жизнь получал с него этот долг пушниной.
Советская власть неузнаваемо преобразила жизнь таежных охотников-оленеводов. К ним пришли грамотность и культура, эвенки стали равноправными гражданами нашей страны. Дети эвенков учатся в школах и институтах, становятся учителями и зоотехниками, врачами и инженерами.
Однако эвенки еще не совсем преодолели свою былую отсталость, пережитки.
Один из таких пережитков — камлание шамана — мне довелось наблюдать в колхозе «Ульген». Шаманом оказался 73-летний старик эвенк, по прозвищу Бардян (Седой), охраняющий колхозный огород. Камлание состоялось поздно ночью в его палатке, стоящей в лесу в полукилометре от поселка. Кроме шамана, меня и моего провожатого, в палатке находился еще один старик эвенк, очевидно помощник шамана.
Все мы сидели на оленьих шкурах. Потрескивал в железной печке огонь, горела свеча в деревянном подсвечнике, воткнутом в землю. Шаман надел на голову кожаный ремень с бахромой, которая закрыла лицо, взял в руки бубен с колотушкой.
—           Водка есть? — спросил у меня второй старик. — Бросать в огонь надо.
Водки у меня не было.
—           Гостинцы есть?
Я утвердительно кивнул головой.
—           Чего ты хочешь?
— Пусть узнает мое будущее, — сказал я.
Мне хотелось посмотреть на камлание, проникнуть в тайну того, почему эта форма религии все еще находит приверженцев среди коренных жителей Сибири. К тому же камлание представляет чисто научный интерес, ведь шаманов с каждым годом становится все меньше.
Склонившись ухом к бубну, старик ударил по нему колотушкой и монотонно запел. Время от времени он произносил «огой!» и бросал колотушку вверх. Второй старик поднимал ее и, не переворачивая, подавал шаману. Решалась моя судьба. В зависимости от того, какой стороной колотушка упала (выпуклой или вогнутой), шаман делал свои предсказания.
От шамана я узнал много такого, о чем даже и не подозревал. Оказалось, что я живу на четвертой улице от центра Москвы, что у меня есть братья, а моему отцу сорок лет... Далее выяснилось, что у меня будут дети — мальчик и девочка, а также четыре «чушки» (свиньи) и девять кур.
«Прощай, ученая карьера! — подумал я.— Быть мне теперь мелким собственником, разводить свиней и кур». Я, конечно, не сказал шаману, что братьев у меня нет, а есть только сестры, что отцу
моему не сорок, а уже шестьдесят лет. Не хотелось обижать таежного прорицателя.
Я слушал камлание и жалел старого эвенка. Ведь весьма возможно, что этот дряхлый старик действительно убежден в своих пророчествах.
Сегодня большинство эвенков уже не верит шаманам. Однако некоторые, преимущественно пожилые женщины, просят шамана покамлать, когда кто-нибудь заболеет. Приглашают, конечно, прежде всего врача, но на всякий случай, по привычке, зовут и шамана.
Следующим этапом моей работы явилось изучение самого крупного района области — Зейского. Здесь находятся три эвенкийских колхоза, расположенных на правом берегу реки Зеи.
Берега реки Зеи низменные; здесь много топей. В окрестностях города Зея вызревают помидоры. В верховьях реки, где живут эвенки, в огородах полно сочной зелени — тыква, огурцы, капуста, морковь. Зейский картофель считается лучшим в области. И это несмотря на повсеместно распространенную в северных районах вечную мерзлоту!
На моторной лодке я выехал в эвенкийский поселок Ирокан. Река после обильных дождей разлилась, и воды ее с ревом неслись вдоль низменных берегов, увлекая с собой поверженные деревья, хворост, листья. Кое-где из воды торчали только кроны деревьев. Мне было немного не по себе среди этой разгулявшейся стихии.
Ирокан оказался селением, состоящим всего из одной улицы. Но колхозники не хотят переселяться в более благоустроенный поселок Бомнак. «Здесь хорошо, тайга близко, простор», — говорят они. И действительно, местность вокруг Ирокана чрезвычайно живописна. Поселок расположен у подножия высокой сопки, поросшей соснами, лиственницами, тополями, черемухой. С другой стороны сопка круто спускается в долину Зеи, разбившейся на множество рукавов. Куда ни глянешь, — всюду необозримое зеленое море тайги, притихшей, таинственной. . .
Вокруг гудят комары и мошки. Они жестоко жалят лицо, шею, руки. Без сетки
здесь не обойтись. Комаров в июле и августе бывает так много, что даже фотоаппаратом трудно пользоваться. Как навести аппарат на фокус, когда на руки каждую секунду садятся десятки комаров? А колхозники. . . Как же они работают? Отправляясь в лес, они берут с собой тюлевые маски и рукавицы; некоторые втирают в кожу специальную мазь, отпугивающую гнус.
Колхозом руководит 25-летний Анатолий Кожеченков. Его жена, Маргарита, заведует колхозной библиотекой и является душой местной художественной самодеятельности. И муж, и жена — москвичи; они в Ирокане всего два года, но уже сроднились с таежным краем и его обитателями. Большую часть времени Анатолий проводит в тайге — то в оленьих стадах, то на ферме серебристочерных лисиц. Он заядлый охотник и поэт.
Колхоз «Северный луч» имеет развитое промыслово-оленеводческое хозяйство. Оленей в колхозе более 2000 голов. Культурно и в достатке живут здесь колхозники-эвенки. «Денег не кончаем» (т. е. не успеваем истратить), — с гордостью говорили мне женщины-эвенкийки.
В конце августа я побывал в глубинном колхозе «1 Мая». Это в Джелтулакском районе Амурской области. Поселок Усть-Уркима (так называется центральная усадьба артели) расположен на правом берегу реки Нюкжа, являющейся притоком Олекмы. Здесь, как и в других колхозных поселках Севера, имеется три — четыре десятка жилых домов, школа, медпункт, детский сад, отделение связи, баня, магазин.
В колхозе «1 Мая» эвенки занимаются оленеводством, охотой, звероводством, огородничеством, животноводством. Здесь выделывают из оленьих и лосиных кож красивую национальную одежду и обувь. Эти изделия все еще незаменимы в тайге: ими пользуются охотники, оленеводы, каюры.
Колхоз, по местным масштабам, небогатый. Но это не помешало ему обзавестись современной техникой — трактором, электростанцией, пилорамой.
Я поселился в доме, где жил молодой колхозник Трофим Павлов с женой Любой и маленькой дочкой Риммой. Мебели у них в доме немного — стол, две кровати, шкафчик для посуды, сундучок для одежды. Радио и электричество создают ощущение, что вы находитесь не «во глубине сибирских руд», а где-нибудь в Подмосковье. Только железная печка, стоящая посреди комнаты, как бы напоминает о том, что край здесь посуровее подмосковного.
Раньше эвенки питались почти исключительно мясом и рыбой. Супов и вторых блюд они не умели готовить (да и не из чего было), не употребляли в пищу овощей и грибов. Сейчас питание эвенков стало разнообразным. На стол у Павловых подавался любимый ими борщ из консервированных овощей, вареный или жареный картофель с приусадебного огорода, сливочное масло, чай с сахаром.
Когда в колхозном клубе после просмотра кинофильма организуются вечера отдыха с играми и танцами, эвенкийская молодежь принимает в них самое активное участие. Эвенки обладают хорошим слухом, и многие юноши неплохо играют на гармони. Любят эвенки также игру в волейбол. Мой хозяин после работы буквально пропадал на волейбольной площадке.
Из Усть-Уркимы я отправился на оленях осматривать эвенкийские писаницы. Писаницы — это камни или скалы с рисунками, сделанными человеком. Эвенки их называют онёнами, то есть красивыми, украшенными камнями. Наскальные рисунки, сделанные руками первобытных художников, представляют большой научный интерес.
О писаницах Джелтулакского района я узнал от эвенков. Правление колхоза выделило пять ездовых оленей с проводником, которым оказался тот же Трофим Павлов. 8 сентября мы выехали. Погода нам благоприятствовала:                было тепло,
дожди шли редко. Лиственница еще зеленела, но ерник (карликовая березка) уже покрылся багряным и желтым плащом. Днем на солнцепеке вовсю стрекотали кузнечики и пели птицы.
Первую писаницу мы встретили в 30 километрах от поселка на берегу ключа Онён. На южной стороне отвесной гранитной скалы красной краской нарисованы солнце, звезды, фигуры людей (в том числе шаман с бубном), звери и птицы. Правая часть композиции, видимо, изображает охоту на лося. Один из охотников, вероятно, ранен, другой бежит, держа в руке не то ружье, не то палицу.
Мне удалось зарисовать и сфотографировать писаницу. Признаться, я испытывал некоторое беспокойство, находясь рядом с ней: сверху, точно лоб, нависла многотонная масса гранита. Казалось, малейшее сотрясение, и она обвалится вниз. . .
Невдалеке от скалы оказались два вертикально стоящих камня, на которых тоже имелись изображения, сделанные рукой человека, но более грубые и меньше сохранившиеся.
Когда мы двинулись дальше, как назло, начался дождь и шел с перерывами весь день. Мы почти не слезали с оленей. От наших пиджаков поднимался пар. Мы держали путь к реке Геткан, где, по слухам, также имелась скала с писаницей. Тропа, по которой мы пробирались, была настолько малозаметной, что городской житель потерял бы ее через сто метров. Нам то и дело приходилось переходить мари — заболоченные низины. К тому же нашу тропу часто пересекали другие тропы, порою более отчетливые.
К счастью, уже почти пропали комары и мошки. Пользуясь отсутствием гнуса, олени быстро наедались на кормовищах, и мы не тратили много времени на стоянках. Ночевали под брезентовым навесом; я — в спальном мешке, подложив под него оленьи потники; Трофим — на эвенкийском коврике-кумалане, укрывшись одеялом. Ночью температура падала до нуля.
Просыпались мы примерно в семь утра, когда тайга еще купалась в серобелой пелене тумана. Разогревали вечерний суп, кипятили чай. Затем Трофим приводил оленей, мы навьючивали на них вещи и трогались в путь. Шли без обеда до тех пор, пока не начинало смеркаться. Выбрав место, где есть вода, дрова и ягель (олений корм), мы располагались на ночлег. В восемь вечера становилось совсем темно. Поэтому мы торопились поставить навес, натаскать и нарубить дров для костра, зажечь огонь, сварить суп и приготовить постель. Спать ложились рано, в девять — десять часов вечера.
Через три дня мы прибыли на стойбище двух эвенкийских семей. То были отец, мать, сестренка Трофима и его два двоюродных брата с их матерью. Обе семьи, связанные родством, кочевали вместе. Вместе паслись и их олени — всего 50—60 голов.
Палатки кочевников стояли среди рослых лиственниц на склоне пологой сопки. Внизу, продираясь сквозь цепкие кусты кедрового стланика, шумел ручей. Горели два костра, над которыми висели котлы с пищей. Вокруг бродили сытые олени. Возле палаток на вешалах вялилось лосиное мясо.
После обмена приветствиями нас пригласили в палатку. Сначала мы пили чай с голубикой и оленьим молоком (оно очень густое и вкусное), затем ели картофельный суп с сохатиной. Вместо хлеба были лепешки из белой муки.
Двое суток провели мы в обществе гостеприимных кочевников, передвигаясь с ними с места наместо. Затем пути наши разошлись.
Вскоре мы повстречались с большим колхозным стадом оленей. Они были на так называемом вольном выпасе. Пас их пастух Александр Макаров. Он очень обрадовался появлению собеседников и готов был разговаривать всю ночь. О писанице на большой скале возле ручья он сказал:
—           Ерунда!
—           Ерунда?!
—           Ну да, ее не было...
—           Как не было?
—           Так. В 1905 году или около того на Нюкжу с Тимптона (из Якутии) пришел русский инженер Королев и разрисовал камень. Мне отец говорил...
Вот тебе раз! Моему огорчению не было предела. Но по возвращении в Москву я увидел, что особенно огорчаться не стоит. Некоторые рисунки на этой писанице действительно, наверное, представляют собой фальсификацию, но остальные несомненно подлинные.
Геткан... Только на восьмой день пути Трофим произнес это слово, кивнув на блеснувшую за кустами тальника полоску воды. Геткан оказался довольно большой рекой метров 15—18 шириной. По воде быстро плыли сухие листья, куски дерева.
Писаница находилась на противоположном, правом берегу. Найти ее оказалось не так-то легко. С полчаса мы лазили босиком по огромной скале, пока Трофим, наконец, не закричал: «Вот
они!» Рисунки были на склоне, замаскированном высокими голубоватыми кустами кедрового стланика. Все той же красной краской были изображены лось, несколько необычные фигурки людей и шаманская шапка с рогами. На отдельных изображениях животных были заметны следы пуль, выпущенных когда-то охотниками-эвенками. Охотники стреляли по камням, так как верили, что, попав в изображение зверя, они будут удачливы в охоте.
Писаницу на Геткане эвенкийские старики считают священной. Охотники издавна оставляли возле нее скромные подарки — монеты, бисер, пули, лоскутки ткани. О ней даже сложены легенды.
От Геткана мы за два дневных перехода добрались до поселка Тындинскогога 22 сентября я уже садился в скорый поезд на станции Большой Невер. Лиственницы были совсем желтыми и осыпались. По утрам на ручьях звенел лед. Короткая амурская осень кончилась. Еще немного, и затрещит суровая многомесячная зима!
Мы тепло распрощались с Трофимом- Набрав в райцентре продуктов, он торопился в колхоз, чтобы подготовиться к выходу на пушной промысел. А я спешил в Москву. Я уносил с собой краски и аромат амурской тайги, облик ее простодушных и мужественных обитателей— эвенков.
В. Туголуков

ЗНАЕТЕ ЛИ
... На труднодоступном участке берега острова Тасмания в прибрежном песке найдена туша неизвестного существа диаметром около 6 м, покрытая толстой «кожей» с нежным пушком. Австралийский профессор Моллисон пытался разрезать кожу ножом, но безуспешно. Пробовали разрубить ее топором, но топор отскакивал, как от резины. При зондировании туши в ней не удалось
ВЫ, НТО...
найти никаких признаков костей. Нет и ничего похожего на органы зрения. При помощи электронных микроскопов установлено, что «мясо» этого существа на 90 процентов состоит из студенистого белка, сходного с тем, что содержится в соединительной ткани позвоночных.
Для изучения найденного существа готовите» специальная экспедиция.