Глава 9


ГЛАВА

Суббота

9 ч. 00 м. — 11 55 м.

— Лапсик!.. Пурсик!.. Пора вставать! — раздался в трубке нежный голос помрежа Пуританской. — Уже девять часов!

Прижимая к мокрому уху трубку,.. выскочивший из ванны Питухов хмуро молчал. Чувствовал он себя ужасно. Всю ночь он беспокойно ворочался в постели, мучимый разнообразными мыслями и тревогами, и уснул тяжелым сном лишь под утро.

Между тем беременная невеста продолжала ворковать:

— Я все рассказала родителяб, оди очедь рады, хотят поскорее с тобой поздакобиться. Бы всей себьей ждеб тебя сегоддя вечеров!

— Сегодня я занят, — сухо ответил Алексей. — Давай во вторник, часиков в восемь. Да, а кто твои родители? — несколько опрометчиво поинтересовался он, упуская из виду возможность предварительного знакомства с ними Ванадия Штанишко.

— Какой ты рассеяддый, лапсик! Сколько раз я тебе уже говорила: папа дачальдик управледия по производству сыров, а баба заббидистра. Оди очедь славдые старики. Все будет прекрасдо!

«Вот те на! — подумал пораженный странным совпадением Питухов. — Как раз то, что мне бы сгоди-

лось!» — и тут же сник, вспомнив о своем самозванном положении.

— Ладно, значит в среду в восемь! — подтвердил он.

— А бождо я сейчас к тебе приеду? — молящим голосом домогалась влюбленная помреж. — Да полчасика?

— Сейчас я совсем не могу. Работаю над «Кельей Ефросиньи», — скосив глаза, прочитал он название сцены из лежащего на подоконнике сценария. — У нас с тобой теперь вся жизнь впереди! — утешил Алексей напоследок Надю и сердито повесил трубку.

После завтрака, не омраченного никакими внезапными вторжениями, Алексей почувствовал себя получше. Была суббота, день нерабочий. По плану, который он наметил себе ночью во время бессонницы, размышляя о своих жизненных проектах после сдачи дел настоящему Штанишко, он должен был начать совершать походы в общественные места столицы в поисках подходящих знакомств. Но на этот раз — с серьезными матримониальными целями и, как читатель уже знает, в своем натуральном виде — Питухова Алексея Никаноровича, 1943 г. рожд., холостого, проживающего в г. Мелго-роде, по профессии дегустатора-консультанта по сырам, как «Советскому камамберу», так и «Лимбургскому живому». А за два выходных дня, заведя несколько перспективных знакомств, покинув опостылевший гостиничный номер и расставшись навсегда с непонятным, чужим и опасным для него миром, — привычно заняться устройством своей, на этот раз постоянной, зажиточной и спокойной жизни.

Алексей уже заканчивал свой парадный туалет, когда раздался нетерпеливый стук в дверь, и в номер ворвался, не дожидаясь ответа, второй режиссер Милан Холик.

— Ты что, с ума сошел? Мы же опаздываем, а ты все еще не готов!

— К чему? — неуверенно спросил Алексей, чьи сегодняшние планы явно и некстати рушились.

— Как к чему? Через полчаса торжественное открытие, а ты как ни в чем не бывало!

— Открытие чего? — так же тупо спросил Питухов, чувствуя, что опять попадает в сложные для себя обстоятельства.

— Надрался, наверно, вчера? Забыл, какой сегодня день? — сочувственно-понимающим тоном спросил

Холик. — Эх ты, гуляка! Объясняю официально: сегодня, в субботу, в десять часов утра, в одном из помещений Дворца кино состоится торжественное открытие Первого московского международного фестиваля одномиллиметровых фильмов, куда Вы, уважаемый молодой и талантливый режиссер студии «Кинофильм», уже давно приглашены в качестве почетного гостя. А меня, своего скромного подручного, еще неделю назад обещали взять с собой, поскольку билет на два лица... Ты что, правда, забыл? — дружески поинтересовался Холик. — Ну, давай быстро, «рафик» ждет, если поторопимся, успеем впритык!

И Алексей, нехотя облачившись в один из затейливых костюмов своего двойника, покорно проследовал за возбужденным от предстоящего удовольствия Миланом...

...Для того, чтобы не растекаться мыслью по древу, многословно объясняя читателю, что Представляет собой фестиваль, о котором Питухов забыл, ничего об его существовании не зная, — Автор позволит себе привести целиком статью известного кинокритика Егора Генералова, напечатанную в газете «Еженедельный литератор» за 23-е июня и посвященную этому большому и волнующему событию.

«С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ, ФЕСТИВАЛЬ!»

В истории мирового киноискусства Первый московский международный кинофестиваль одномиллиметровых фильмов, начинающий на днях свое победное шествие, является новым большим шагом.

В первые годы возникновения фестивалей на них демонстрировались фильмы обычного формата, то есть 32 миллиметра. Затем пришел широкий экран, а за ним и широкоформатный кинематограф. Появилась, наконец, кругорама. Больше расширяться было некуда — все геометрические плоскости кинозалов были уже заняты, включая потолки. На полу проекция не просматривалась — зрителям мешали стулья и ноги соседей. И тогда возникла идея — пойти в сторону уменьшения. Кинематографисты начали создавать 16-миллиметровые фильмы и показывать их на специальных фестивалях. Потом, уменьшив формат кадра еще вдвое, выпустили 8-миллиметровые фильмы. И тоже фестивали, на которых они демонстрировались, приобрели широкую популярность.

Группа энтузиастов во главе с известным изобре

тателем М. А. Демисазоновым провела смелый эксперимент и, резко уменьшив величину кадра до одного миллиметра, сделала нашим кинематографистам отличный, новаторский подарок, не говоря уже о радости работников кинопромышленности, получивших солидную экономию пленки.

Творческие деятели нашего кино сразу обратили внимание на эту техническую новинку. Молодой талантливый режиссер А. Чуковский-Маковский снял на студии «Кинофильм» первый в мире одномиллиметро-вый фильм по мотивам стихотворения гениального русского поэта Г. Державина «Ода Фелице». Затем режиссеры старшего поколения тт. Индульгенкин и Панферов-Парфенов выпустили в свет еще два фильма, снятые этим методом, тоже на острую проблемную тематику: «Бедная Лиза» и «Фрегат «Паллада».

Фестиваль открывается тарабумбийской комедией режиссера Хосе-Альберто-Марии-Хуана-Сережи-делла-Барашки-и-Пицунды «Эй, Магдалина, не бросай нафталинные шарики мне в компот!»

Наш конкурсный фильм режиссера А. Чуковского-Маковского «Ода Фелице» по одноименному бессмертному стихотворению Г. Р. Державина будет показан в день закрытия фестиваля.

Ввиду небольшой площади экранной проекции Оргкомитет решил проводить рабочие просмотры не в Большом зале, а в специально оборудованном помещении. По тем же соображениям решено также сократить состав жюри до одного человека — его председателя — режиссера А. Чуковского-Маковского.

Фестиваль, стартующий завтра, в субботу 24-го июня, и проходящий под лозунгом: «Лучше меньше, да

больше», обещает быть значительным явлением в современном киноискусстве...»

...Пробраться через огромную толпу, осадившую вход во Дворец еще с предрассветных часов, было невозможно. Опытный Холик, потянув Алексея за рукав, нырнул в какую-то обшарпанную дверку во дворе и уверенно повел его через забитые трубами котельные, по многочисленным полутемным подвалам, заваленным различной рухлядью. С потолков свисали грязевые сталактиты, со скрежетом открывались массивные железные двери. В углу одного мрачного подземелья Питу-хову даже померещился оскаленный человеческий череп. Длинный подземный ход закончился крутой

винтовой лестницей, поднявшись по которой, приятели оказались сразу в пустом фойе Дворца. Контроль на этот раз был строжайшим, с привлечением дружинников и милиции, и завсегдатаям, как они ни ухищрялись, на этот раз во Дворец проникнуть абсолютно не удалось. Через настежь открытые двери в Большой зал виднелись строительные леса и заляпанный белилами пол со снятыми рядами стульев — после закрытия сезона сразу начался ремонт.

Не без затруднений найдя наконец в одном из бесчисленных узких коридоров небольшую табличку «ФЕСТИВАЛЬ ТУТ», Питухов с Холиком задержались у полуоткрытой двери, откуда слышались патетические возгласы Каздалевского, открывавшего мероприятие в качестве зампреда Оргкомитета. К самому началу — традиционному представлению жюри и гостей друзья явно опоздали. Заходить же в середине выступления оратора было неудобно, и оставалось только дослушать его речь в коридоре, поскольку она транслировалась во все помещения Дворца и даже, кажется, на улицу.

Наши двое опоздавших появились как раз в то время, когда спинно-мозговой крючок Каздалевского уже успел соскочить с петли.

— Медузы... медузы... — прикрыв глаза рукой, мечтательно вспоминал оратор. — Никогда не забыть мне грохота ассенизационных бочек по булыжной мостовой маленького, глухого местечка, где прошло мое сирое детство. А как же иначе? Ведь конхоида Никомеда состоит из двух ветвей, лежащих по разным сторонам отрезка АВ, И не надо ссылаться на лилипутов — они такие же люди, как и все мы, а плутоний все равно удалось добыть! Поэтому-то ,миниюбки и не влезли в голенище железного сапога принца Ольденбургского. Потому что мы — играем в нарды! И навеки!

-Последнюю фразу оратор выкрикнул на пределе голосовых связок и, тяжело дыша, замолк. Шейные мускулы привычно ослабли, крючок без затруднений зацепился за петлю, и Каздалевский закончил свою речь задушевным, приветливым тоном:

— В заключение же позвольте мне сердечно приветствовать от имени и по поручению всех зарубежных гостей. А стартующему фестивалю пожелать большого творческого успеха. Спасибо за внимание!..

Вспыхнули дружные аплодисменты. На их фоне Питухов и Холик с обычным в таких ситуациях вино

ватым видом прошли, вернее, протиснулись в зал. Впрочем, это был совсем не зал, а просто средних размеров комнатка, где во внефестивальное время помещалась бухгалтерия Дворца. Вынесенные на время ремонта из Большого зала и вплотную поставленные здесь кресла были до отказа заполнены иностранными гостями — их было человек двадцать. Так как других мест не было, то гостеприимные хозяева, тесно прижавшись друг к другу, стояли по стенам. Все присутствующие были в наушниках для синхронного перевода и в руках держали разных размеров бинокли и подзорные трубы, а у представителя республики Чад, Филиппа Морриса, был зажат между коленями даже небольшой складной телескоп. Впереди всех, слегка выдвинувшись из первого ряда, восседало в известном (известной) уже читателям венгерском (венгерской) кресло-кровати жюри фестиваля в составе режиссера Чуковского-Маковского, вследствие приближенности к экрану вооруженного обычной лупой.

Когда президиум торжественного заседания освободил противоположную от входных дверей стенку, где он до этого стоял, глазам гостей представился прямоугольный белый экранчик размером с почтовую открытку. Как показала практика, одномиллиметровые фильмы для больших экранов не годились —"при их демонстрации не хватало света, изображение становилось тусклым, мутным и расплывчатым. Поэтому после многих испытаний для фильмов этого формата экран 9x12 был признан наиболее подходящим.

Президиум, а также примкнувшие к нему Холик и Питухов за неимением других мест уселись на полу в проходе, и группа эта стала похожей на дисциплинированных безработных из документального фильма «Япония сегодня».

Заросший черными жесткими волосами до самых глаз, заплетенными в тугую, антрацитно блестящую косу, здоровяк режиссер тарабумбийского конкурсного фильма Хосе-Альберто-Мария-Хуан-Сережа-делла-Барашка-и-Пицунда обратился к присутствующим с вступительным словом. Приводим его речь дословно: Amigomentases!

Es quarro talgno ahegestrados, qviskato millimetrimo cinedaposto, whee rundta, albigabouemo marranta. Quastabisco — ala furgtata binto aleas, it molle rabis-sado habarisco frutta. A1 malgato pry mynnutan ale bardzo qui klath.

Rannouho, aeoyaoiaeao, ottrato prosmotrenia filmos sa mene.

(Аплодисменты.)

Когда режиссер, скромно поклонившись, умолк, с трудом поднявшийся с пола Каздалевский подошел к X.-А.-М.-Х.-С.-делла-Барашке-и-Пицунде и, крепко пожав его огромную коричневую руку, прочувствованно произнес единственное знакомое ему иностранное слово:

- Унд!

Погасили свет. Гости беспокойно зашевелились, пристраивая и налаживая свои оптические приборы. В последнем ряду Филипп Моррис безуспешно старался найти место для установки треноги телескопа. Из миниатюрных динамиков под потолком послышалось слабое комариное зудение музыки. Потянулись длинные титры. Питухов и Холик, лишенные необходимой техники, разглядеть совершенно ничего не могли — буквы были размером не больше газетного петита. К тому же полэкрана было закрыто черной тенью от головы вплотную прислонившегося к нему близорукого жюри. Зрители беспокойно сопели, суетливо елозя пальцами по колесикам биноклей и, как при игре на тромбоне, в поисках фокуса вытягивая и сокращая сегменты подзорных труб. Тишину нарушил резкий выкрик Филиппа Морриса: «No smoking!» — представитель Чада не выносил дыма.

Исчезнувшие наконец мушиные следы титров сменились какими-то грязными цветными пятнами, дрожащими и расплывающимися. Из динамиков смутно слышались вздохи и тихие голоса, гнусаво и тонко пищала противная дудка. Затем на экране крупным планом показался с трудом различаемый невооруженным глазом черный револьвер, и раздался отдаленный хлопок, напоминающий попытку прикончить на лбу назойливого москита. Тут же послышался детский смех, и на экране совершенно неожиданно возникла крупная надпись: «Finalia» что не вызвало у пораженных лаконичностью фильма зрителей никаких сомнений в том, что та-рабумбийская комедия благополучно закончилась*.

* Во вступительном слове, которое опоздавшие друзья, естественно, не поняли, X.* А.-М.'X.-С-делла-Барашка-и-Пицунда предупредил, что в своем новаторском фильме он сознательно ограничил себя не только размером кадров, но и минимальной продолжительностью экранного действия. Фильм Шел 2 минуты 17 секунд, из которых 1 минута 21 секунда были отведены на титры.

Ввиду того, что вступительное объяснение режиссера гостям переведено не было, вследствие полного отсутствия в Москве переводчиков с этого языка, зал некоторое время недоуменно молчал, ошарашенный скоропалитель* ностью просмотра, после чего сдержанно зааплодировал.

Администрация фестиваля, не будучи точно осведомленной о продолжительности фильма, на сегодняшнее утро больше никаких мероприятий не запланировала. Опять, кряхтя, поднялся с пола Каздалевский и обратился к гостям:

— Уважаемые дамы и господа! Товарищи! На этом первый день работы фестиваля закончен. До 14 часов у всех свободное время, есть возможность посетить Третьяковскую галерею, подивиться красоте метро, высотных зданий. В 14 часов все собираемся в холле гостиницы «Пинск», чтобы совершить поездку по каналу Волга—Москва на комфортабельном теплоходе, отдохнуть, полюбоваться живописными окрестностями столицы. Спасибо за внимание!..

Совершенно не торопящиеся обозревать метро и восхищаться высотными зданиями, делегаты и почетные гости, покинув одурманивающую духоту зала-бухгалтерии, маленькими группками топтались в непривычно пустом фойе Дворца, неспешно обмениваясь впечатлениями от просмотра. Сидя на голой кофейной стойке, в глубине которой тускло желтел холодный, мертвый

песок, темпераментный итальянец Ацидо Феллини (однофамилец!) делился своими восторгами о фильме с флегматичным Филиппом Моррисом, опершимся, как на палку, на штатив своего телескопа. Ни одного слова не понимавший по-итальянски, чадец механически кивал в ответ головой и вдруг, завидев приближающегося Каздалевского с сигаретой в зубах, гневно закричал: «No smoking!» Макар Сергеевич испуганно спрятал горящий окурок в карман и, широко улыбаясь, медленно пошел навстречу Феллини, восторженно на него глядя. Тот принял такую же позу и тоже пошел навстречу. Сойдясь почти вплотную, они некоторое время смотрели друг на друга, как бы не веря своим глазам, а потом в едином порыве кинулись друг к другу в объятия, с радостными приветственными возгласами:

— Ацидо, камарадо!

— Макарио, товарич!

Начались обычные похлопывания по плечу, ухмылки, покачивания головой, — дескать, постарели мы с тобой! — и всякие такие возгласы и жесты, характерные для встречи, хоть и разноплеменных, но старых и добрых друзей. Ловко увильнув от мокрого языка, загодя изготовленного Каздалевским для традиционного лобзания, итальянский мэтр разжал объятия, слегка отодвинул от себя своего коллегу и, как бы любуясь им, спросил:

— Come va il tuo lavoro, vecchio? Sono died anni, che non ci siamo visti. Intanto io, come tu sai, ho fatto una trentina di film. Pero tu non mi hai mai scritto mil la dugl’affart tuoi, sebbene io chiesto notizzie, tutte le volte che ti ho scritto?*

Каздалевский ничего, естественно, не поняв, восторженно выкликнул в ответ свое излюбленное: «Унд!» и вновь было нацелился на несостоявшийся ранее поцелуй, но спасительное для партнера появление супруги . прервало его поползновения. Феллини почтительно приветствовал тихую Грету — он весьма уважал ее за интеллигентность, спокойный и добрый нрав и прекрасное знание языков, беспрестанно совершенствующееся благодаря бесчисленным международным контактам мужа. Неудовлетворенный лаконичным «унд» своего друга, итальянец повторил обращение к Макару Серге

* Автор не считает нужным переводить с итальянского эту фразу. Через несколько абзацев это сделает за него одна милая дама.

евичу, которое Грета тут же весьма бойко перевела:

— Он говорит, что ты никогда в своих письмах ему не пишешь, над чем работаешь. За те десять лет, что вы не виделись, он снял около тридцати фильмов. Он интересуется, что ты сделал за это время?

Вопрос итальянского коллеги поставил Макара Сергеевича в несколько затруднительное положение. Особенно похвастаться было нечем. За истекшие десять лет он снял всего одну картину, получившую поначалу высокую оценку на студии, но впоследствии на экран не выпущенную по ряду причин, приводить которые на этих страницах автор, искренне любя "Каздалевского и сызмальства ценя его талант, считает ненужным и бестактным.

Размышляя, как бы убедительнее постоять за честь родной кинематографии, да и за свою собственную, Макар Сергеевич собрался было произнести туманную объяснительную речь, но передумал и обратился к ожидающей распоряжений Грете:

— А ну-ка прочти ему в ответ письмо № 198/а от одного моего выдающегося иностранного коллеги.

Грета мгновенно вытащила просимое письмо из всегда находящейся под рукой толстой пачки и стала, наверное, в сотый раз скороговоркой его читать, демонстрируя весьма недурное итальянское произношение. По мере чтения лицо Феллини недоуменно вытягивалось.

— Но, позволь же, Макарио, это же мое письмо к тебе, на которое ты так мне и не ответил!* — воскликнул он озадаченно.

— Он говорит, что это его письмо к тебе, на которое ты так и не ответил, — добросовестно перевела Грета.

Создалось дурацкое положение. Каздалевский виновато хохотнул и собрался опять разрядить обстановку очередным заходом на горячий поцелуй, но Феллини сухо отстранился и недовольно сказал:

— Если это шутка, то странная, и смысл ее мне непонятен.

— Шутить и век шутить! — вольным переводом попыталась смягчить Грета слова обиженного итальянца.

Возникшая затем неловкая пауза была, к счастью для Каздалевского, прервана появлением героя сегодняш

* Сказал он это, естественно, по-итальянски, но автор не знает, как записать эту фразу без грамматических ошибок.

него просмотра, жизнерадостного тарабумбийца, и Аци-до Феллини, тут же забыв о Макаре Сергеевиче, принялся выражать режиссеру свои восторги по поводу его детища на странном международном жаргоне, вызывающем ассоциации с языком, употреблявшемся строителями небезызвестной Вавилонской башни.

— Ну, а что думает молодежь? — спросил деланно бодрым тоном Каздалевский у почтительно остановившихся невдалеке Питухова и Холика, с интересом прислушивающихся к беседе 'знаменитостей. — Как, на ваш взгляд, картина?

— По-моему, это полное дерьмо и безобразие! — громко и убежденно сообщил Холик. — Чепуха несусветная!

— Вот именно, — подтвердил его оценку Алексей, желая проявить единомыслие со своим вторым режиссером. — Только время зря потеряли! — добавил он с грустью, вспоминая о сегодняшних поломанных планах.

— Значит, вам не понравилось? — прервав беседу с Феллини, неожиданно спросил у Питухова на чистейшем русском языке, без малейшего акцента, тарабум-биец. — Да, да, знаю, о чём хотите спросить, — засмеялся он, глядя на удивленных и сконфузившихся соратников. — Мама была русская, а потом я пять лет проучился в вашем Киноинституте.

— Извините, у меня неотложные дела на студии. Должен - немедленно бежать! — вдруг неестественно заторопился Холик. — Мой друг, режиссер Штанишко, подробно изложит вам наше общее мнение, — постыдно предал он Питухова и, отвесив всем почтительный поклон, мгновенно скрылся от греха подальше.

— Ну, так что же мне скажете по поводу моего фильма? Я очень ценю откровенную критику в свой адрес, — дружелюбно сказал тарабумбиец, подойдя к Питухову и оставив Феллини выяснять свои запутанные взаимоотношения с четой Каздалёвских. — Расскажите-ка мне поподробнее, что в нем вас не устраивает?

— Я... это, плохо разглядел... -*• мямлил застигнутый врасплох Алексей. — Это он сказал «дерьмо»... А я, наоборот, считаю... Однако без бинокля... Извините, не могу собраться с мыслями... Все так неожиданно... Так вот, когда револьвер... И еще очень красиво в конце — «финалиа»... А вообще-то, я за!.. Давайте дружить нашими кинематографиями и вместе бороться

за истинное искусство! — более уверенно, но не совсем грамотно предложил Алексей и, горячо пожав руку тарабумбийца, глядящего на него жалостливо и добродушно, убежденно провозгласил почему-то с иностранным акцентом: — Мир, дрюжба!

— Как я понял, вы смотрели фильм без оптики? — соболезнующе спросил Х.-А.-М.-Х.-С.~делла-Барашка-и-Пицунда. — Ну, тогда понятно, трудно получить хотя бы приблизительное впечатление. А ваш категорический товарищ тоже был без бинокля?

— Нет, у него была прекрасная подзорная труба, — злорадно солгал Алексей, мстя Холику за его предательство.

— Жаль, не удалось мне его мнение послушать! — вздохнул Пицунда. — Люблю горячие споры с коллегами... Слушай, ты в каком году институт кончил? — спросил он, пристально вглядываясь в лицо Питухова. — Что-то мне твое лицо чертовски знакомо. Ты в чьей мастерской был? Не Желудкевича?

— Я... Это... Не институт... Высшие режиссерские... — снова замямлил Питухов.

— Где же я тебя тогда раньше видел? — мучительно старался вспомнить тарабумбиец. — Что-то с памятью моей стало!.. Вспомнил! — радостно воскликнул он. — Нет, дедушка склероз, мы еще поборемся! Ты дегустатором когда-нибудь работал?

— Да, — автоматически признался Питухов и тут же

испуганно подумал: «Ну, жди опять каких-нибудь

подвохов!»

— Так вот, значит, это ты и есть! В шестьдесят шестом я снимал свой диплом в Рязани, на табачной фабрике. И, как сейчас, вижу крупный план — в дегустационном цеху, на фоне огромного плаката о вреде табака, — твое улыбающееся лицо, а в углу рта — сигарета. И дымок ровными кольцами. Вот так примерно — Пицунда сунул в рот длинную черную тонкую сигару, чиркнул зажигалкой и безуспешно попытался выпустить изо рта дымовое кольцо.

— No smoking! — раздался гневный голос Филиппа Морриса, проходящего мимо них к выходу в сопровождении Феллини и четы Каздалевских.

— Allehubatro!* — в сердцах сказал тарабумбиец,

* Увы, единственное тарабумбийское слово, которое автор знает, но не может перевести для опубликования. Очень, знаете ли, слово грубое, неприличное!

неохотно погасив сигару. — Старая зануда!.. Слушай, так это все-таки был ты?

— Я! — беззаботно соврал Питухов, поскольку ответа за такие давние эпизоды биографии Штанишко он не нес.

— Какая неожиданная встреча! — продолжал восторгаться Пицунда; — А помнишь, как тогда, после съемки, мы с тобой славно посидели? У тебя еще денег не оказалось. А когда я заплатил, ты торжественно заявил: «Следующая встреча за мной, где бы и когда бы она ни произошла». Не пора ли сдержать клятву, а? Времени до теплохода полно! А что, эта пельменная на углу Кировской еще существует? Золотые студенческие годы!.. В общем, поехали! Фестивальный «кар» ждет. Надо отметить встречу! Так ты теперь мой коллега? Надо же!..

— Поехали, — вяло отозвался Питухов, в который уже раз вмазанный в непредусмотренные его бюджетом разнообразные материальные дела Штанишко. «Поехали, поехали, чтоб оно провалилось, это кино!» — вздохнул он про себя, и в дружеской полуобнимке оба спустились вниз по устланной старыми газетами мраморной лестнице дворца.

Толпа у входа уже почти рассеялась — оставались только энтузиасты, заядлые любители автографов, аккуратно выстроившиеся в две шеренги на тротуаре, перпендикулярно к выходу, почтительно освободив узкий проход для своих кумиров и сильно мешая пеще-ходному движению. У подъезда нетерпеливо фырчал ожидавший запоздавших гостей красивый фестивальный «Икарус». В его открытые окна беспрестанно просовывались почтовые открытки, разных форматов блокноты, ученические тетрадки, а то и просто обрывки газет, и таким же манером возвращались обратно в моляще протянутые руки поклонников, будучи испещрены многочисленными и абсолютно неразборчивыми каракулями на иностранных языках.

Каздалевский из солидарности с зарубежными гостями также писал свою фамилию латинскими буквами, и, возвращая автографы их счастливым обладателям, пожимал каждому через окно руку и бодро произносил:

— Унд!

Утомленные долгим ожиданием, делегаты и гости раздраженно смотрели на запоздавшую пару, на ходу раздающую автографы тротуарной толпе, и нетерпели

выми жестами и возгласами призывали коллег скорее сесть в автобус. Наконец затянувшаяся церемония закончилась. Пицунда и Питухов вскочили на подножку и вместе с остальными пассажирами приветственно замахали руками провожающей их влюбленными взглядами толпе. Автобус тронулся, и последнее, что услышали оставшиеся, это была властная, безапелляционная, произнесенная резким повелительным голосом команда: — No smoking!



Интересное кино, Никита Богословский, 1990



смотреть Курьер фильм онлайн
смотреть Небеса обетованные фильм онлайн
смотреть Суета сует фильм онлайн