Глава 10


ГЛАВА

Суббота (окончание)

14 ч. 46 мин. — 23 ч. 12 м.

...Чуден канал «Волга—Москва» при тихой погоде, когда вольно и плавно... На этом, дорогой читатель, описание природы заканчивается, так как Автор совершенно забыл, что снисходительный к нему И. Иванов послан на учебу, а новый редактор т. Затрапезников еще неизвестно как отнесется к полюбившемуся Автору приему «коллажа».

А погода и впрямь была прекрасная. Теплоход «Композитор Весельчак», сияя свежей краской и чуть-чуть покачиваясь, лениво, по-кошачьи, терся о причал Южного порта.

На палубе, непринужденно облокотившись на борт, оживленно смеялись и переговаривались на всевозможных языках делегаты, гости, переводчики и радушные хозяева — столичные кинематографисты. Заняв весь нос теплохода громоздкой звуковой аппаратурой, неторопливо разыгрывались музыканты из приглашенного (за наличные) на обслуживание прогулочного рейса ансамбля «Деловые ребята». Тут и сям мелькали нарядные кители команды. Большая группа провожающих из администрации фестиваля, так и не сумевшая за обилием земных дел урвать несколько часов для увеселительной речной прогулки, • стояла на пристани и махала отъезжающим платками, как бы

расставаясь с ними на долгие годы, хотя теплоход, по плану, возвращался к вечернему просмотру.

Раздался низкий протяжный гудок, команда уже принялась убирать сходни, как вдруг, грубо расталкивая провожающих, на пристани появился вдребезги пьяный Алексей Питухов, где-то потерявший своего иностранного друга. Пристань огласилась нестройным пением на звучном тарабумбийском языке:

— Chumelli palmy, derva gnullas, los noces darco reverbilla...*

Сильно шатаясь, Алексей, бережно поддерживаемый под руки вежливыми матросами, поднялся по вновь спущенным специально для него сходням и, повиснув на перилах своим обмякшим телом в неестественной и опасной позе, принялся посылать восторженные воздушные поцелуи стоящему в первом ряду провожающих режиссеру Нарциссу Препоганову. Тот недовольно отвернулся и стал украдкой что-то записывать в маленькую черную книжечку. Окончательно убрали сходни, теплоход гуднул напоследок еще разок, «Деловые ребята» лихо рванули блатной марш из фильма «Крымский пленник», и «Композитор Весельчак», чуть вздрогнув, медленно отвалил от причала.

Первые минуты после отплытия на палубе царила обычная при таких мероприятиях неопределенность пассажирского бытия. Но постепенно, притягиваемые друг к другу флюидами личных симпатий и общностью языков, иностранные гости начали объединяться в дружеские компании. В каюты никто не спускался, поскольку канал «Волга—Москва» был, действительно, чуден при тихой...

Гостеприимные хозяева некоторое время стояли обособленно, с любопытством присматриваясь к поведению гостей, а потом непринужденность обстановки, веселый смех, раздававшийся тут и там, призвал их к более тесному общению. Вскоре гости и хозяева дружески перемешались.

По нижней палубе, одетый почему-то в форму старпома речного флота, прохаживался взад и вперед не состоящий в списках приглашенных артист Ратмир Домодедов. Время от времени, наметив жертву, он

* Как впоследствии Автору удалось выяснить, эти строки в русском переводе звучали так:

Шумел сахарный тростник, пальмы гнулись, а тропическая ночь была темна.

деловым шагом подходил к беседующим иностранцам, панибратски хлопал их по плечу, проникновенным голосом произносил на несуществующем языке короткую фразу и жестом просил закурить. Вежливые гости услужливо протягивали пачки «Марлборо» и «Кента». Домодедов клал их в карман, говорил: «Мерси, мистеры-твистеры», на прощанье еще раз хлопал оставшихся без курева дарителей по плечу и направлялся к очередным жертвам. Нахальство действовало безотказно, и только по незнанию нарвавшись на Филиппа Морриса, Домодедов услышал в ответ свирепое: «No smoking!»

Тем временем, с трудом оторвавшись от борта, шатаясь, беспрестанно натыкаясь на многочисленные палубные постройки и пугая встречных своим неприглядным видом, Алексей добрался до безлюдной кормы. Со всех сторон доносился веселый смех, нестройные обрывки споров, разноязычное пение. Он стоял, повернувшись спиной к чужому миру, невидяще уставившись в пенную дорожку за кормой. В воспаленном сознании Алексея, постепенно накапливаясь и собираясь в единый тугой комок, бушевали разнообразные эмоции — неуверенность, страх, обида, гнев, отчаяние, — все те разобщенные доселе чувства, которые были давно готовы активно себя проявить, но ждали только объединяющего их вождя — Пьяной Отваги. И вождь наконец появился в сполохах голубого сорокаградусного пламени, благословленный на подвиги Всевышним Правителем . — Алкоголем, воинственно поднял меч, украшенный инкрустациями наглости, и громко крикнул ждущим команды эмоциям:

— Ребята, за мной!

...На верхней палубе, подставив лицо живительным лучам, полулежа в полосатом шезлонге, расслабленно загорала восходящая кинозвезда Люля Кебабова. Легкий ветерок шаловливо шевелил светлые колечки модного парика (Боже, какая пошлость! — Ред. Н. Затрапезников). Рядом галантно извивались очарованные славянской красотой элегантный кинолюбитель Матахари (Сингапур) и престарелый сморщенный селадон, грек Ксерокс. Не зная ни слова по-русски, они выражали свой восторг интернациональными знаками — восторженным покачиванием головой, прищелкиванием языком и сочным причмокиванием, на что Люля, то открывая, то закрывая глаза, как магазинная кукла «Зина», отвечала слабой улыбкой.

Раздались тяжелые шаги командора. Перед шезлонгом выросла растерзанная фигура Питухова. Бесцеремонно отстранив иноземных поклонников, он грозно спросил у удивленно на него глядящей артистки:

— Почему в парике?

— Ванадий Велемирович, миленький! Я модная женщина и совершенно естественно...

— Снять немедленно! — грубо оборвал ее Питухов.

Красавица хотела что-то возразить, но Алексей резким

движением сдернул с нее парик и бросил его за борт. Под париком обнаружилась иссиня-черная корона аккуратно уложенных волос. Поклонники тотчас ретировались, не желая участвовать в явно семейном скандале.

Люля попыталась что-то возмущенно сказать, но осеклась на полуслове, так как Питухов, близко наклонившись к ее лицу и передав в пользование речному ветерку легкую коньячную отдушку, зловеще предупредил:

— И так будет всегда!.. — после чего такими же тяжелыми шагами удалился.

Обиженная Люля дрожащими губами шептала какие-то нереальные угрозы в адрес режиссера-хулигана, который вдруг неожиданно снова появился и, подбоче-нясь, спросил у несчастной актрисы таким же грозным голосом:

— Почему в парике?

Испуганная и растерявшаяся Люля, не находя достойного ответа, съежилась в комочек.

— Снять немедленно! — крикнул Алексей и сделал движение, чтобы схватить ее за волосы.

Люля жалобно застонала, пытаясь прикрыть прическу руками. Однако это не помогло — безжалостный Питухов, пылая пьяной ненавистью ко всему, что относится к кино и его представителям, решительно отвел ее руки, вцепился в черную корону, дернул — и через секунду новый парик закачался на водной глади рядом со своим, уже утопающим, белокурым собратом.

— И так будет всегда! — пригрозил Питухов и окончательно удалился, чтобы навести жесткий порядок среди других пассажиров, по пути еле сдерживая порывы мстительного гнева.

Бедная Кебабова, горько и беспомощно заплакав, завязала шелковым платком свою многострадальную голову. Красота ее была утеряна, если не навсегда, то во всяком случае до возвращения в Москву — артистка была аккуратно пострижена наголо для пробы на роль Жанны д’Арк. Проба оказалась неудачной, на роль взяли другую актрису, а Люле приказом дирекции дали возможность до отрастания собственных волос поддерживать свою женственность двумя казенными париками, нижний из которых с наивной хитростью выдавался артисткой за собственные волосы...

...Почему-то писатели, когда рассказывают о путешествиях по реке, всегда пишут: «Мимо проплывали берега». Но ведь это же неправильно! Это теплоход плывет, а берега стоят на месте. И как это никто до сих пор не заметил такой нелепости?

Короче говоря, теплоход «Композитор .Весельчак» медленно плыл мимо, казалось бы, живописных подмосковных берегов. «Город продолжался и продолжался... Он никак не мог или не хотел кончаться. Вот, уж, казалось, намечался пустырь, который по всем законам пейзажа должен был перейти в кустарник, а то и в лес, но пустырь оказался строительной площадкой, дальше вместо леса вставали строительные леса, потом новые дома, затем свежеотштукатуренные стены, потом еще более новые дома»*.

* Не умеющий описывать как буколические, так и индустриальные пейзажи Автор, да и к тому же давно не бывавший в Подмосковье, переписал этот абзац из повести В. Дыховичного и М. Слободского «Стакан воды».

Между тем оглушительно прозвенел звонок, призывающий первую партию пассажиров к обеду. Галантные хозяева уступили право первенства гостям — небольшие размеры ресторана не давали возможности всем сразу испытать радость дружеского застолья. Иностранные гости спустились по трапу вниз, за ними гуськом потянулись «Деловые ребята», долженствующие услаждать гостей во время трапезы своим отточенным мастерством.

Алексей в еще более возбужденном состоянии продолжал рыскать по палубе в поисках жертв — легкая победа над Кебабовой придала ему дополнительные силы и уверенность.

Первым попавшимся ему на глаза был в одиночестве сидящий под тентом и стругающий перочинным ножом какую-то хилую дощечку директор «Звездочки» Максим Федорович Напыщенко.

— Эй, ты, директор, чего ты тут делаешь? — не здороваясь, грубо спросил Питухов.

Напыщенко, застигнутый несколько врасплох за своим любимым делом, не обратив внимания на бесцеремонное «ты», охотно откликнулся:

— Да это так, Ванадий Велемирович, с детских лет балуюсь. «Хобби», как теперь говорят. Вот хочу новый ящичек для директорского омара сделать, попросторнее...

— А ты бы всегда только этим и занимался, недотепа! — тем же категоричным тоном посоветовал ему Питухов. — А то ведь директорствовать ты совсем не можешь. На студии никогда не бываешь, а когда и забежишь на минутку — толку от тебя ни на грош. У тебя профессия-то есть какая?

— Плотник я. И столяр немножно, — залепетал Напыщенко, явно напуганный властными, начальственными интонациями вопроса. — Но в порядке выдвижения...

— А зачем пошел? — перебил его Алексей. — Ты же ни хрена в киноделах не понимаешь. Я вот послушал, чего ты там порол на худсовете. Демагогия сплошная, чепуха. И руководишь ты хреново — вернее, никак. На студии все над тобой смеются, там же работяги, профессионалы, все понимают. И не стыдно тебе чужое место занимать? Ты свое плотницкое дело любишь?

— Люблю, — честно и прямодушно признался Максим Федорович.

— Так и чеши в бутафорский! В понедельник договорись с кем надо — и оформляйся. Вот так! — закончил Алексей.

— Позвольте, как вы со мной разговариваете! — вдруг возмутился Напыщенко, вспомнив о своей руководящей должности. — Вы что, пьяны? Выбирайте выражения, молодой человек!

— Выражение я сейчас выберу, — сказал, призадумавшись, Питухов. — Пожалуйста, вот оно: а иди-ка ты, голубчик, к ...*! И так будет всегда!..

Напыщенко, в изумлении раскрыв рот, с перочинным ножом в руках, испуганно смотрел вслед удаляющемуся неестественно ровной походкой Питухову. «Он что-то знает! — тревожно подумал директор «Звездочки». — А если и так, то, может, это и к лучшему», — утешил он себя и вернулся опять к радостям любимой и единственной профессии...

...Вера Павловна Говядина, сидя на связке канатов у входа в будку радиста, углубилась в томик «Системы» К. С. Станиславского.

— Вера Павловна, а ведь вы — старуха! — неожиданно услышала она тщательно произнесенную рядом фразу.

Артистка подняла голову от книги.

— Безусловно, — без всякой обиды, спокойно кивнула она, никак не реагируя на зловещий взгляд Питу-хова. — И почти уже глубокая.

— Так зачем же вы много лет подряд...

Но Говядина не дала ему договорить:

— Ванадий Велемирович, друг мой! Так вы ведь сами меня на Тараканову заманили! Помните, как я отказывалась? А вы: «Только вас вижу в этой роли, откажетесь — погубите, одно ваше имя вызовет...» и так далее. А потом всюду пишут в прессе: «Еще раз В. П. Говядина доказала всем, что ее молодость и талант не увяли, а наоброт...», «Радостной была новая встреча с мастерством полной сил, многолетней любимицы зрителей, не утратившей за эти годы ни физической, ни душевной молодости...» И режиссеры уговаривают не хуже вашего: «Я просто откажусь от фильма, если вы не согласитесь...», «Лучше вас никто во всей стране не сможет...» — и я, по слабости душевной,

* Автор не рискует привести это выражение на своих страницах. По тарабумбийски же оно звучит так: Allehubatro.

соглашалась. А по совести, я давно'уже свою славу пережила, мне бы одна радость — старух играть или с правнуками повозиться. Горько, конечно, но надо и совесть иметь... Но все молчат, никто не скажет правду-то. Спасибо вам, милый, за откровенность и прямоту. Завтра же подам заявление. У вас на княжну-то замена найдется? А то я ведь совсем не тяну. Думаете, не знаю, как ваши руки вместо моих потихоньку снимали? — грустно улыбнулась она.

Алексей потерянно молчал, обескураженный неожиданно незлобивой реакцией Говядиной: Воинственный пыл угас.

— Может быть, все-таки досниметесь? — чтобы поддержать беседу, спросил он.

— Да нет уж, милый! Поищите кого-нибудь помоложе — снята там всего одна декорация, да и то, кажется, брак, — вспомнила она о кошмарном эпизоде с кипятком. — А мне, правда, на старух пора переходить, — вздохнула она и, с трудом поднявшись с канатов, заковыляла со Станиславским под мышкой к каютному трюму, на прощанье ласково улыбнувшись смущенному Алексею...

Угасший было пыл нашего героя возобновился с новой силой, когда на капитанском мостике он увидел круглую нахальную физиономию Ратмира Домодедова в лихо надетой набекрень парадной фуражке капитана речного флота. Актер, панибратски облокотившись на лишенного головного убора капитана, отдавал какие-то громкие распоряжения по судовому телефону. Оробевший от невиданного доселе пассажирского самоуправства капитан со сконфуженным видом молча смотрел на актера. Алексей гневно крикнул:

— Домодедов! Немедленно вниз, ко мне!

Тот, небрежно глянув вниз и сдав застенчивому капитану незаконно захваченное командование, но не вернув ему, однако, фуражки, по затрещавшему под его грузной фигурой трапу торопливо спустился вниз и остановился прямо перед Питуховым, лихо сделав «под козырек».

— Комик-капитан высшего ранга явился по вашему распоряжению!

Алексей долго и мрачно рассматривал стоящего перед ним нахала и наконец, накопив достаточные запасы активного гнева, злобно заявил:

— Домодедов! Ты — хам, жулик, прохвост, хулиган и подонок!

К его удивлению, комик не щелохнулся, продолжая стоять навытяжку и преданно глядеть на Питухова немигающими, голубыми, навыкате глазами.

— Гнать тебя надо из кино, авантюриста, сволочь такую! — продолжал Алексей тем же тоном.

Домодедов продолжал стоять в той же позе, поедая глазами Питухова, честившего его последними словами, пока, наконец, тот не остановился и, тяжело переводя дыхание, неопределенно спросил у комика:

— Ну так что?

Домодедов невинно улыбнулся, снял фуражку, элегантно, по-офицерски, держа ее в углом согнутой руке, подвинулся к Алексею и, обдавая его страшной смесью чеснока и еще чего-то неизвестного, но весьма гадкого, ицтимно спросил:

— Ванадий Велемирович, прелесть моя! Так как же будет с сингапурским термосом? Берете?

— Allehubatro! — крикнул на него Алексей, и популярного комика как ветром сдуло — тарабумбийское слово подействовало на него, как волшебное заклинание.

Буквально через минуту его уже можно было видеть опять на мостике, где он беззастенчиво вырывал из; рук у капитана какой-то затейливый навигационный прибор.

Вновь вернувшееся к Питухову воинственное настроение хотя и стало на несколько пунктов ниже, но так или иначе требовало дополнительной разрядки. В ее поисках Алексей сновал взад-вперед по палубе, но не встречал никого из известных ему лично деятелей Десятой Музы .— попадались изредка только какие-то смутно знакомые, очевидно, по виденным фильмам лица. Кое-кто здоровался, но настоящей добычи так и не попалось. И вдруг — он увидел! На полубаке, укрывшись в тени большого разноцветного зонта, приютились те, которые были ему нужны. И на них он стремился излить всю свою злобу, горечь, презрение и- досаду. Не без труда изменив командорскую походку на мягкую, кошачью, он, постепенно замедляя шаги, неслышно подкрался к цветастому зонтику. Торжество ' было близко.

В тени зонта на маленькой зеленой скамейке уютно устроились двое старых, усталых людей. Он, закинув руки на спинку скамейки, полузакрыл тяжелыми веками выцветшие голубые глаза. Сохранившаяся в неприкосновенности шапка волос, некогда цвета есенин

ского золота, а теперь добросовестно выстиранная временем так, что белое отдавало голубизной синьки, была смешно прикрыта маленькой клетчатой кепочкой.

Автор не знает, что видел Макар Сергеевич в своей полумечте-полудремоте, то ли вихрем проносилась перед ним вся его прошлая, бурная, нелепая, но прекрасная жизнь. Может быть, унылая, но провидчески мудрая, старческая фантазия рисовала ему смутные картины грядущих дней, — не знает, не знает Автор, что может присниться старому мастеру на палубе в погожий июньский день! Не знает, и не приставайте к нему с расспросами. До поры, до времени!..

Доверчиво положив голову на супружеские колени, сладко спала, чуть посапывая, его верная Грета. Уголки рта обиженно опустились, брови были чуть сдвинуты, как будто во сне ей сейчас предстояло сделать какой-то очень трудный перевод с малознакомого языка.

И пока Питухов, плотоядно облизнувшись, открывает рот, чтобы громкой грубостью или дерзостью прервать покой двух милых безобидных людей, Автор использует свое, доселе не применявшееся им право: сильно оттолкнувшись от балконных перил черноморского Небоскреба Творчества, он единым махом переносится, через реки, горы и долины и оказывается на палубе теплохода «Композитор Весельчак». Взяв твердой, загорелой рукой за шиворот своего безобразящего героя и крутанув несколько раз над головой, Автор выбрасывает его из повести через нуль-пространство куда-то в никуда, в четвертое измерение. Затем Автор, неслышно ступая, подходит к мирно спящему Макару Сергеевичу, опускается перед ним на колени, осторожно берет его старую, бессильную во сне руку, почтительно, по-ученически целует ее и тихо говорит:

— Спасибо тебе и прости! Спасибо за все добро, которое ты сделал людям, столько лет радуя их своим прекрасным талантом. И прости! Прости за то, что, может, невольно обидел тебя я своей, как мне казалось, безобидной насмешкой, которая, очевидно, порой может больно поранить чувствительные сердца. Но знай, дорогой Макар Сергеевич, Автор нежно любит тебя и тобой восхищается. И не даст в обиду этому пьяному дураку, поскольку тот целиком в его, Автора, власти! Отдыхай, друг мой, есть еще время до звонка на вторую смену. А пока — прощай! Скоро опять увидимся, не дальше как на следующей странице!

И легко погладив разрумянившуюся от спокойного сна Грету по светлым спутанным волосам, Автор поднимается с колен. Бросив последний нежный взгляд на милых его сердцу стариков, он вдруг замечает, что губы спящего чуть-чуть раскрываются и из них почти неслышно вылетает короткое восклицание, напоминающее немецкое слово «унд»...

Вспомнив о своих прямых обязанностях и с сожалением оторвавшись от идиллической картины, Автор подпрыгивает на пружинящих палубных досках и через мгновение уже сидит в дерматиновом кресле черноморского «люкса». У окна жадно поедает виноград «Дамские пальчики» его опостылевший герой.

— Ага, до четвертого измерения я тебя, видать, не добросил. Силенки уже не те. Ну, да нет худа без добра! Что же мне с тобой теперь делать, несчастный? — в сердцах спрашивает у Питухова Автор.

Питухов молчит — без написанного для него текста он не существует.

— Надоел ты мне смертельно, — сокрушается Автор. — Но с другой стороны, надо же кончать повесть. Сейчас дам тебе текст. Скажешь его Каздалевскому, раз уж рядом стоишь, разбудишь осторожно. И не сметь обижать старика! Он под моей защитой!

Автор пишет несколько строк на блокнотном листке, протягивает Алексею. Тот вслух читает: «— Простите, Макар Сергеевич, вы не знаете, где здесь гальюн?»

— Понял? — грозно спрашивает Автор. — Так вот прямо у него и спросишь. Размякни, что ли, заплачь пьяными слезами, что-нибудь в этом роде, это характерно для подлецов твоего типа. Ну, а теперь — пошел вон, allehubatro!.. — И Автор привычным уже движением берет своего героя за шкирку и, крутанув пару раз над головой, швыряет через нуль-пространство обратно, на очередную страницу своей повести...

...Питухов, плотоядно облизнувшись, открыл было рот, чтобы разбудить спящую чету какой-либо грубостью или дерзостью, но вдруг неожиданно для себя осторожно притронулся к руке Каздалевского.

— Что? Что такое? — встревоженно спросил Макар Сергеевич, испуганно открыв выцветшие глаза, подер-нутыте поволокой сна. — Уже обед?

И, как бы в ответ ему, тут же прозвенел призыв на питание второй смены.

Питухов добросовестно произнес заданную Автором фразу о гальюне, полностью потонувшую в оглуши

тельном трезвоне. Повторять ее он не счел нужным — авторское задание было выполнено, а нужды в посещении названного теплоходного помещения лично он не имел. По авторской же воле все агрессивные наклонности нашего героя улетучились, и Алексей, вспоминая об основах изящных манер, изученных им некогда перед несостоявшимися дегустационными поездками в Швейцарию и Голландию, помог Каздалевским подняться со скамейки и, любезно указывая не известную ему самому дорогу, повел их вниз по трапу.

Пробраться через длинный коридор было нелегко — по обеим его сторонам выстроились очереди только что пообедавших гостей. Справа стояли дамы, слева — мужчины. Все они стремились попасть соответственно в двери двух кают с изображенными на дверях символами — мини-юбкой и джинсами. Дело в том, что на обед была окрошка — блюдо для иностранных желудков весьма непривычное.

Когда Питухов и Каздалевские, с трудом протиснувшись сквозь шпалеры беспокойно перебирающих ногами едоков первой смены, наконец вошли в ресторан, он был уже полон. Проголодавшиеся хозяева, как водится у нас в столовках, своевременно успели постоять в унылом ожидании около доедающих гостей, сильно смущая их явным выражением нетерпения и блеском голодных глаз.

Столы были в форме «Г», у основания длинной стороны примостились Каздалевские — для них обедающие уважительно потеснились. Питухов с трудом нашел место наискосок. Устало плюхнувшись на стул, он не обратил внимания на то, с каким отвращением посмотрела на него, брезгливо отодвинувшись, сидевшая рядом Лю ля Кебабова, по банному закутавшая голову сувенирным платком с многочисленными соборами святого Петра. Когда улеглась предварительная застольная возня и замедлилось челночное снование закусочных блюд, Ламанческий как старший по чину предложил избрать тамаду.

— Сильвестров!.. Каздалевский!.. Густав Эмарович!.. Заемный!.. Внуков!.. Гнилорадович!.. Шереметьев!.. — кричали со всех сторон.

Но тут неожиданно встал никем не названный Домодедов и растроганно произнес:

— Спасибо за высокую честь, друзья! Постараюсь на посту тамады, в который вы меня единодушно избрали, полностью оправдать ваше доверие! — и не об

ращая никакого внимания на недовольный ропот собравшихся, надел капитанскую фуражку, поднял граненую стопку и торжественно начал вступительный тост:

— Я позвонил ей по телефону минуты за три до обеденного перерыва, и мы встретились на лестничной клетке своего этажа. Тогда я впервые взял ее под руку при всех сотрудниках — они шли в буфет на третий этаж, — и повел ее по коридору к окну, где стояли два стула. «Ты сошел с ума! Что случилось? Ты сошел с ума!» — под колючий костяной цокот своих каблуков безгласно кричала она мне, глядя перед собой, и вид у нее был почти полуобморочный и в то же время тайно радостный... ВРЗДЖЭЕВСА66421988 ПАЛТРОБ 99999? пРбгНевла №№Го!*

...селье было в полном разгаре. На носу, под чарующий грохот «Деловых ребят», самодеятельный хор отечественных кинодеятелей оглашал Подмосковье мелодией новой «Серенады» Суваева на стихи Владимира Ленского:

Как от лунного от света Тихо рдеет небосклон.

Выходи скорей, не сетуй,

Обоприся на балкон!

Иностранные гости уверенно подпевали — мелодия также была хорошо им знакома, десяток лет назад она значилась в числе самых популярных латиноамериканских шлягеров.

На нижней палубе, окруженный толпой любопытных, Макар Каздалевский, слегка пошатываясь от легкого ветерка, пытался продемонстрировать иностранным гостям, как танцевали на свадьбах у него в родном

* Уважамые тов. читатели! Дирекция образцовой типографии им. Козьмы Прутковского приносит вам глубочайшие извинения по поводу допущенного нами грубого производственного брака. Вместо застольной речи Домодедова находившийся в нетрезвом виде метранпаж С. Коротыгин заверстал на это место абзац из романа К. Воробьева «Вот пришел великан» (перв. публикация ж-л «Наш современник» — №№ 10—11, за 1971 год).

Когда спохватились — листы уже были в машине. Также им потеряны три последующие страницы авторской рукописи, так что по этой причине в книге отсутствует вся сцена обеда на теплоходе. Принося свои извинения читателям, дирекция заверяет, что дальнейшие случаи типографского брака категорически исключены. Виновный понес строгое наказание — лишен 13-й зарплаты и вместо летнего отдыха на юге -поедет в январе в один из якутских санаториев.

Директор типографии: Н. Коньяковлев 160

городке в начале нынешнего века. Вокруг Макара Сергеевича легко вилась Кебабова, помахивая пустой ладошкой — снять с головы традиционный платок она, увы, не могла.

На корме директор Муромец и представитель западных фирм Вальтер Крозетт напряженно уставились в положенную на шканцы* шахматную доску. Они сосредоточенно делали ходы под почтительное перешептывание стоящих за их спинами болельщиков. Правда, когда через несколько ходов выяснилось, что Крозетт в шахматы играет в первый раз в жизни, а Муромец вообще думал, что играет в шашки, все окончилось веселым смехом. Победила дружба!..

...— Да нет, — сказал кок, задумчиво смотря на Шарифа, — меньше двух-трех часов он вариться не будет. Гляньте, какой здоровый! И потом, у меня зелени нет!

— Ну что ж, ничего не попишешь, — вздохнул Питухов. — Подброшу его обратно, столько времени никто ждать не станет.

— Как знаете, — равнодушно сказал кок, отдавая Алексею бьющего хвостом омара. — А вообще-то блюдо получилось бы отменное!..

Алексей покинул камбуз, долго мыкаясь по коридорам, опять нашел каюту Ламанческого, без стука приоткрыл дверь, тихонько вошел, осторожно положил Шарифа на середину пушистого каютного ковра и так же бесшумно удалился, чтобы, не дай бог, не потревожить послеобеденного сна Димитрия Кондратьевича...**

Между тем, «Композитор Весельчак» проходил уже мимо настолько отдаленных от столицы берегов, что между, каменными громадами домов время от времени начали попадаться какие-то кустики, лужайки, а подчас и небольшие рощицы. Как не хотелось этого городу, но приходилось постепеннр сдаваться.

Гости и хозяева, разомлев от обильного угощения, слегка утратили бодрость духа, расселись и разлеглись на креслах, шезлонгах и скамейках — кто под

* Шканцы — это, кажется, какое-то возвышение на палубе, на которое, очевидно, можно что-то положить. А может быть, и нет.

** Вся эта сцена, естественно, совершенно непонятна читателям. Начало ее запечатлено на трех утерянных типографией страницах, и Автору совершенно неинтересно рассказывать ее заново, тем более что Шариф опять обрел своего хозяина, все кончилось благополучно, а глава и без того длинновата.

6 Интересное кино 161

тентами и зонтиками, а кто и прямо на солнцепеке, лениво обмениваясь короткими репликами. Наступил традиционный послеобеденный «мертвый час», «сиеста». И только в музыкальном салоне худенькая и неказистая журналистка из Лихтейншейна Хенда Хох настырно интервьюировала на русском, как ей казалось, языке, знаменитого киногероя Альберта Стрихнина, белокурого, светлоглазого красавца, чья обаятельная улыбка заставляла учащенно биться миллионы девичьих сердец. (Опять тривиальность! — ред. Н. Затрапезников.) Стрихнин, которого сильно клонило к, увы, недоступному из-за агрессивности журналистки сну, отвечал медленно и нехотя, поминутно протирая глаза и недвусмысленно зевая. Говорил он с легким иностранным акцентом, так как благодаря своей нордической внешности беспрестанно снимался в исландских и гренландских фильмах.

— Тепер просила ваша впечатлений на фестиваль Плато д’Застрахо изложить как впечатление ваше суть имеете? — допытывалась Хенда.

— Значит так... — вяло цедил Альберт. — Приехали мы, стало быть, на фестиваль... Приехали мы, значит... Мы... Приехали... Городок так, ничего, вроде нашего Сухуми... Пальмы там всякие... Частная торговля, стало быть, развивается... Но тут же приходит в упадок... Вот в таком разрезе... — артист засопел, сладко зевнул и закрыл глаза.

— Данке шен! Абер, битте, заген зи, вы личное участие фестиваль какое, имели? — продолжала мучить Стрихнина любознательная Хенда.

— Как-то нескромно об этом говорить, — неохотно мямлил Стрихнин, — но центральное внимание фестиваля в течение всех десяти дней было приковано ко мне. Беспрестанно подходили разные мистеры и Миссисипи и просили автографов. А мне что, жалко, что ли? Я давал! Неловко об этом рассказывать, но мне говорили, что я тип северной красоты... Это, пожалуй, верно... Я — тип...

Видя, что артист опять закрыл глаза и собирается не на шутку отойти ко сну, так и не закончив интересное интервью, журналистка легко уколола его в бедро английской булавкой- Альберт вздрогнул, открыл глаза, и Хенда немедленно задала еще вопрос:

— А теперь, битте, позволено летцте вопрос: как ваша есть цена на фильм «Сердце в груди», где вы имели главный герой играть? А также ваш мнений на кино,

которое другие на фестивале публикум смотрела удо-вольство иметь?

— Не хочется быть нескромным, — несколько взбодрившись от ставшего регулярным иглоукалывания, сообщил артист. — Но истина требует сказать, что фильм «Сердце в груди» с моим участием имел ошеломляющий успех. Особенно газеты отмечали мое умение держаться на экране. А также, к моему великому смущению, сравнивали меня по красоте с Жаном Марэ, Марчелло Мастроянни и Гришей Пеком, с де Фюнесом. Говорят, я даже покрасивше последнего. Не знаю, не видел его ни в кино, ни в жизни. Но хотелось бы людям верить. Так незаметно, в давании автографов, и прошел фестиваль. Фильмов я, правда, не видел, за исключением нашей премьеры, — не мог лишить публику законного права на личное общение со мной и восхищение моей северной красотой, ставшей уже, пожалуй, извините за нескромность, классической!..

Закончив сенсационное интервью, Хенда Хох спрятала в сумочку производственное оборудование — стило и английскую булавку — и горячо поблагодарила артиста за ценные высказывания. Альберт, очевидно, неожиданно что-то припомнив, вдруг сильно оживился и восторженно сообщил уже уходящей журналистке:

— Или вот еще интересная деталь: есть у них там такая анисовая водка, называется «Перно». Так, поверите ли, если в нее налить немножко чистой воды, так она мутнеет. В таком виде и пьют, честное слово!..

...Классическая среднерусская природа теперь уже окончательно рассталась с опостылевшими ей блочными коробками новостроек. Оба берега, приняв буколические пейзажные очертания и бесчисленные оттенки зеленого, весело праздновали долгожданную победу над серой унылостью глубоко враждебного им урбанизма. Это был теперь уже совсем не город.

Капитан отдал с мостика короткое распоряжение, и за левой кормой вода забурлила сильнее — теплоход медленно повернул и направился к маленькому полуострову у излучины канала. На изумруде травы там И сям замечались многолюдные скопища полевых цветов, вдали виднелся густой лиственный лес, с разноголосым птичьим пением, неопознаваемыми стуками, шорохами и другими разнообразными явлениями природы. По теплоходному радио громогласно прозвучало сообщение Ламанческого, безграмотно переведенное на

французский язык слабоумной Тюлькой, пристроившейся к экскурсии под личиной переводчицы (Пьер Гид-роль категорически отказался пригласить ее в качестве своей дамы):

— Mesdames, mademoiselles, tovarichtchi!

Notre bateau «COMPOSITEUR VESELTCHACK» arrive sur la rive pour la repos et vos petites promenades sous Pair fraiche. Je suis sflre, gue le contact avec la beaute de la nature souffle dans vous les nouveaux provisions et fait stimulation de votre creation. Nous rentrons a Moscou dans un heure. La direction du Festival vous souhait une bonne promenade*.

Вежливо, но решительно выдворенный с капитанского мостика Ратмир ДомоДедов стоял на носу и громко орал в похищенный где-то рупор, обращаясь к готовящимся причалить к берегу матросам:

— Марсовые по вантам на фок и грот! Салинговые к вантам на брамсели и бом-брамсели! Фока-шкот, кливер-шкот раздернуть! Грото-марса буллель отдай, пшол брасы! Поднять фалы! Право на борт!

Фразы эти Домодедов запомнил еще в незапамятные времена на первом курсе института, когда он играл в чеховской «Свадьбе». Матросы делали свое дело,-не обращая ни малейшего внимания на дурацкие команды комика. «Композитор Весельчак» совершил изящный пируэт, легонько толкнул правым бортом невысокий- песчаный берег. Двигатель, маленько чихнув напоследок, заглох, и по быстро спущенным сходням пассажиры гуськом потянулись на сушу...

* В этом шепеляво и невнятно прочитанном Тюлькой тексте Автор, как, впрочем, и все экскурсанты разобрались с трудом. Приблизительно это значило вот что:

«Девицы, 'дамы, господа и товарищи! Наш теплоход «Композиор Весельчак» причалил к берегу для отдыха и прогулок на свежем воздухе. Я уверен, что общение с красотами природы вдохнет в вас заряд бодрости и стимулирует ваше творчество. Мы отправляемся обратно в Москву ровно через час. Рукводство фестиваля желает вам самой приятной прогулки».



Интересное кино, Никита Богословский, 1990



смотреть Курьер фильм онлайн
смотреть Небеса обетованные фильм онлайн
смотреть Суета сует фильм онлайн