Глава 11


ГЛАВА

Воскресенье

9 н. 30 м.— 13 ч. 27 м.

— ...Тогда он мне говорит: Блоховещенский — это мой двоюродный брат, мы с ним похожи как две капли воды, нас всегда путают. И тут же показывает паспорт на фамилию Штанишко и пропуск на киностудию. А потом звонит' администратору, и я собственным ухом слышу, что в номере четыреста седьмом, действительно, проживает кинорежиссер Штанишко Ванадий Велеми-рович. В общем, он меня успокоил, обещал во вторник свести меня с Вовой и наладить наши отношения. Очень был внимателен, участлив, сказал, что все будет в ажуре. Я, успокоенная, ушла, спустилась вниз, зашла в кафе, села за свободный столик, заказала чашку кофе. Как обычно, очень долго не подавали, минут сорок. Наконец, принесли. Я кофе быстренько выпила, хотела расплатиться; а официантка опять пропала. И тут к моему столику подходят две женщины — одна огромного роста блондинка, другая невысокая, черная, в узбекском халате и тюбетейке. Спрашивают: «Тут не занято?» Я говорю: «Нет, пожалуйста». Они садятся, и блондинка продолжает рассказывать узбечке какую-то историю.

И вдруг я слышу, как она называет «четыреста седьмой». Я заинтересовалась. Оказывается, там живет ее старый школьный товарищ, какой-то Питухов. Она пере-

путала свою комнату, которая на этаж ниже, и ворвалась к нему. Тогда я говорю: «Простите, что вмешиваюсь в чужую беседу, но случайно я услышала про номер четыреста седьмой, там живет кинорежиссер Штанишко». Блондинка мне отвечает: «Не знаю никаких штанишек, там проживает тоже кинорежиссер, мой соученик по школе Алешка Питухов, я только что у него была». Я говорю: «Я тоже только что оттуда, но это точно режиссер Штанишко. Может, тут в «Петрополе» два четыреста седьмых?» Нас это заинтриговало, пошли к администратору — тот говорит: «В четыреста седьмом Штанишко живет, и уже давно». Блондинка очень удивилась, я описала ей внешность Штанишко, точно сходится с ее Питуховым. Дальше поговорить не удалось, они с подругой очень торопились, даже в кафе решили не возвращаться. А тут какой-то человек прибежал, говорит запыхавшись: «Мухоцецеева и Блоховещенская, быстро в автобус, только вас и ждем!» Я как фамилию Блоховещенская услышала, так и остолбенела, сказать ничего не могу. А блондинка, убегая, уже на ходу кричит: «Если что узнаете, позвоните мне в триста седьмой в воскресенье, мы сейчас на загородную базу на два дня тренироваться едем. Ниной меня зовут!» — и след их простыл. Я как очухалась — кинулась наверх, к Штанишко. Дежурная говорит: «Полчаса назад как ключ отдал и вышел с какой-то женщиной». А у меня в четыре приемный экзамен по русскому языку в институте. Что я там написала, каких ошибок от волнения понаделала, только завтра узнаю. И в субботу с утра ни минутки времени — опять экзамен. В перерывах звоню в «Петрополь» — никто не отвечает. Поздно вечером домой вернулась, все думаю: звонить — не звонить?

Всю ночь не спала, разные догадки строила — все в голове перемешалось,— штанишки, питуховы, блоховещен-ские. И к утру решила идти прямо к вам. Дело больно непонятное. Вдруг они шпионы, диверсанты или какая-нибудь бандитская шайка?! Я боюсь, товарищ начальник! Может, меня убить хотят? Помогите, защитите, прошу вас!

— Успокойтесь, Эмма Павловна, не плачьте! Вот, выпейте воды... Ну, так-то лучше... Обещаю вам — разберемся самым тщательным образом и очень быстро. А вы езжайте домой, выспитесь, а мы вам позвоним. Экзаменов у вас завтра нет? Ну, вот и хорошо. Оставьте мне ваш телефон и ждите звонка. Я этим делом займусь сам. Можете спать спокойно — мы вас в обиду не дадим!

Всего хорошего, Эмма Павловна, до завтра. Дайте только пропуск отмечу...

— Девятнадцатый? Кто дежурит? Привет, Анатолий Денисович, это полковник Троетуров. Вот какое дело: надо сейчас срочно послать человека в «Петрополь». Там проживает некто Штанишко Ванадий Велемирович, кинорежиссер. Если он дома — доставить сюда. Веж-ливенько, как обычно. Ничего объяснять не надо — дескать, на несколько минут для небольших уточнений, просим помочь. Если дома нет — придется подождать, пока вернется. Я все время у себя... Что ж поделаешь, такая у нас с тобой служба, не впервой... Добре, действуй...

— Натик, это я. Увы, дорогая, но придется тебе с Петькой идти в зоопарк без меня. Знаю, что в четвертый раз, но так складывается... И в Третьяковку мы с тобой, сдается, не пойдем. И, боюсь, что МХАТ на вечер тоже под угрозой... Ну, как «что»? Обычная ситуация. Такая уж у твоего супруга профессия... Нет, нет, не беспокойся, кордиамин у меня с собой, не забуду... И насчет этого в порядке, только одну сегодня выкурил. Ну, целую тебя, подруга моя боевая. Не забудь Петькину арифметику проверить, опять двойки пошли... Не знаю, еще позвоню... Добре, счастливого воскресенья, мои дорогие!..

— Филипп Григорьевич, это Троетуров. Простите, что дома побеспокоил, да еще и в выходной. У меня вот какой вопрос: по поводу этого заявления из Грозного на Блоховещенского, как там дела обстоят?.. Помнится мне, что он где-то в Карибском море болтался... А, вернулся?.. Так... Так... Прямо из Дворца? Хорош молодец! Так... А после вытрезвителя?.. Ага, пятнадцать с метелкой, на полную катушечку!.. Так... Так... Значит, выйти на него не проблема?.. Просьба есть, Филипп Григорьевич — доставить этого молодца срочно сюда. Горит ваш отдых, увы!.. У меня тоже дома ворчат — опять я им воскресенье испортил. Что ж поделаешь, работа у нас такая!.. Привет семье... Добре, жду...

* * *

Домом творчества «Меньшове» безраздельно владели кошки и собаки. Между собой они были, как положено, в крайне натянутых отношениях, но на защиту совместных прав и интересов вставали грудью в едином строю, забывая о расовых распрях. Дом, как таковой, принадлежал кошкам,— они лежали на всех креслах, диванах, стульях и коврах, оккупировали жилые комнаты,

хозяйничали на кухне и в буфете. За собаками же была закреплена остальная территория Дома со всеми коттеджами, беседками, гаражом и хозяйственными пристройками. Погранполоса пролегала по открытой веранде — собачьи попытки проникнуть в Дом немедленно пресекались угрожающим шипеньем и яростным мяуканьем дежурных котов наружной охраны. Те, в свою очередь, выходили из Дома только по ночам, и то соблюдая крайнюю осторожность.

К чести обеих сторон надо сказать, что ни одна из них проживающих на территории Дома смирных и запуганных представителей людского племени не притесняла и позволяла людям вести себя в Доме относительно свободно. Единственной и поголовной повинностью человеческой части населения была регулярная дележка с истинными хозяевами всей получаемой пищи. К каждой кошке и собаке был прикреплен персональный постоялец, ежедневно отдававший им львиную долю своего и без того небогатого рациона. Чтобы не было путаницы, на двери комнаты каждого проживающего вывешивались таблички с кличками его подопечных. А персонал Дома, помимо клички, звал животных также и по фамилии их личного кормильца. Некоторые оригиналы, широкие натуры брали на себя по пять-шесть животных,— сколько бы людей в Доме ни проживало, четвероногих друзей всегда было намного больше.

Белый, помещичьего вида, Дом творчества «Меньшове» был построен перед войной в стиле «запоздалого ампира» и стоял в большом саду, много лет бережно поддерживаемом дирекцией в состоянии абсолютной запущенности. Когда-то, в давние времена, Дом заполняли энергичные, полные сил кинематографисты. Сколько здесь идей рождалось и осуществлялось! Какие таланты здесь творили! Сколько горячйх споров слышали эти стены! Но постепенно Дом хирел, его приверженцы разочарованно покидали некогда любимые, годами обжитые комнаты. Одиноко расстраивался блютнеровский рояль в гостиной. Сменились и выродились много-численные поколения декоративных растений в зимнем саду. У горсточки же кинематографистов, оставшихся верными своим постоянным привычкам, были регулярно ими оплачиваемые, но месяцами пустующие комнаты, которые они изредка посещали либо по выходным дням, либо на неделе, если удавалось случайно вырваться из студийной суеты. В остальных же комнатах Дома

размещались, незаметно сменяя друг друга, совершенно посторонние старики и старушки, попадавшие туда по обменным путевкам.

Хозяева Дома, как Автор уже говорил,— кошки и собаки — относились к принудительному сосуществованию с людьми равнодушно и снисходительно. Ведь они не мешали их спокойной и сытой жизни, медленно гуляя по саду или часами сидя на веранде и в гостиной, тихо беседуя на довоенные темы. Кроме того, животные твердо знали своих персональных кормильцев и в часы трапезы позволяли себе в отношении них даже некоторый вялый подхалимаж.

Иногда, чрезвычайно редко, в Доме появлялись постояльцы помоложе. Обычно это были либо шумные киногруппы, снимавшие фильмы по произведениям русских классиков и имевшие надобность в экстерьерах помещичьего дома XIX века, либо начинающие сценаристы с безумными глазами, врывавшиеся в Дом на пару дней для срочных переделок неожиданно зарубанного в процессе съемок сценария. Первые долго топтались на крыше, демонтируя несовместимую с эпохой телеантенну, и быстро уезжали, отсняв несколько планов домового фасада и оставив после себя огромное количество производственного мусора. А сценаристы, проведя два-три дня взаперти, покидали Дом с тем же трагическим выражением безумия на посеревших от бессонницы лицах. И опять тянулись тихие монотонные дни, чуть только оживляемые спорадическими приездами верных «Меньшову» аборигенов.

...Машина затормозила у покосившихся зеленых ворот Дома с налепленным на них самодеятельным, очевидно, шуточным объявлением: «ЛИЦАМ ДО 60 ЛЕТ ПРОЖИВАНИЕ ВОСПРЕЩЕНО». Получив у дежурного охранника заказанные заранее пропуска со штампом «Разовое посещение», Питухов и Холик медленно поползли на «рафике» по узким пешеходным дорожкам дикого сада, в глубине которого там и сям виднелись разноцветные творческие коттеджи, постоянно пустующие вследствие полной неприспособленности их к нормальному человеческому бытию.

Машина остановилась у навечно заколоченного главного входа — дальше езды не было. Питухов и Холик пешком обогнули угол дома и вышли на небольшую лужайку, против которой находилась веранда с запасным входом, постоянно открытым. Дюжина катастрофически беспородных собак смирно сидела в разнообразных позах у ступенек, не смея дотронуться до них хотя бы одной лапой. А на веранде, свернувшись калачиками или разнеженно валяясь на мягких креслах, неподвижно млели убежденные в своей неприкосновенности обширные семейства кошек разных возрастов и мастей. Несколько пожилых людей, загнанных в угол кошачьими кланами, сидели кружком в ветхих соломенных креслах, ведя неторопливую дружескую беседу. Согнать животных с более удобной для себя мебели люди не решались.

Собаки равнодушно подвинулись, освободив вновь прибывшим путь наверх. Питухов и Холик, учтиво поздоровавшись с беседующей компанией, осведомились, как им разыскать Чудина-Юдина.

— А он только что пошел, таскать, прогуляться,— сообщил сидевший в кругу друзей Коля Брюньон.— Где-нибудь на территории. Он из-за наших неприятностей совсем, таскать, не в себе — злой, глаза белые, губы серые, синяки под глазами. Может, проветрится, таскать, отойдет слегка!

— Он еще гуляет!— в сердцах воскликнул Холик.— При наших-то делах!— после чего быстро сбежал по ступенькам и, вспугнув непривыкших к проявлениям активной человеческой энергии псов, устремился в глубину сада на поиски злосчастного сценариста.

Алексей остался ждать, скромно присев на ветхие перила веранды и с интересом прислушиваясь к возобновившейся беседе почтенных деятелей.

Здесь Автор должен сообщить читателю имена масте-

ров нашего славного кино, собравшихся погреть свои косточки под утренним июньским солнцем и потешить честную компанию занимательными рассказами и новеллами из своих — богатых всевозможными событиями — биографий. Это было многолетней традицией, чем-то, если хотите, вроде «Клуба интересных встреч»:

Итак, на сегодняшний симпозиум (коллоквиум? форум?) явились уже знакомые читателю: А. Сильвестров, режиссер, И. Муромец, директор группы, К. Брюньон, шеф-оператор, Н. Препоганов, режиссер, Ю. Внуков, актер, С. Желудкевич, профессор Киноинститута. Что же касается седьмого из компании — Артиста,— о нем Автор расскажет по ходу дела.

Как понял Питухов, героем сегодняшнего коллоквиума (форума? симпозиума?) был Ратмир Домодедов, пользовавшийся в среде кинематографистов огромной популярностью, скорее благодаря своим нахальным проделкам, нежели творческим достижениям.

Автор питает, непреодолимое отвращение к фразам, частенько предваряющим или заканчивающим в романах и повестях вставные новеллы персонажей. Таким, например:

«Пантелей потянулся, лукаво прищурившись, оглядел друзей, С интересом ждущих захватывающей истории, вынул из левого кармана, начатую пачку «Аполло — Союз», неторопливо закурил, медленно затянулся, не спеша выпустил несколько неровных дымовых колец, с усмешкой поглядел на нетерпеливо ерзавших по диванному бархату слушателей и, как бы нехотя, начал долгожданный рассказ...»

Или:

«Полковник кончил рассказ, тяжело вздохнул и, не мигая, принялся смотреть на догоравшие малиновые угли камина. Воцарилось молчание, и только было слышно, как потрескивают поленья, осторожно подложенные в камин еще находящимся под впечатлением услышанного Безайсом. И все присутствующие поняли, что полковник рассказал не историю своего друга, майора, а поведал им эпизод из своей собственной жизни...»

Так вот, вследствие неприятия Автором этих обязательных, но надоевших преамбул и постлюдий, он просто приведет байки из жизни и деятельности Домодедова в том виде, как они были рассказаны теплым июньским утром на веранде Дома творения «Меньшово» после разделенного со стадами кошек и стаями собак малокалорийного воскресного завтрака.

БАЙКА № 1. СИЛЬВЕСТРОВ

— Года два тому назад, во время одного из международных фестивалей, на который по болезни, к сожалению, не смог приехать мой друг Джек Спенсер (показывает всем фотографию знаменитого артиста), я обедал с группой тарабумбийских делегатов в банкетном зале ресторана «Улан-Батор», зарезервированном для иностранных гостей,— я был единственным представителем нашего кино. Все столики были заняты, а на свободных красовались таблички: «Стол не обслуживается». Неожиданно в зале, показав метрдотелю какую-то книжечку, появился Ратмир Домодедов со значком «Делегат» на чудовищно грязном и рваном рабочем комбинезоне, хотя он не был не только что не делегатом, но даже и гостем фестиваля. Однако он исправно посещал все просмотры, приемы и банкеты, куда можно было попасть только по персональным приглашениям, розданным весьма ограниченному кругу выдающихся деятелей. И вел себя там как самый дорогой гость или главный начальник.

Обойдя весь зал, по дороге дружески похлопывая по плечам и взасос целуя совершенно незнакомых иностранцев, оторопело смотревших ему вослед, Домодедов непринужденно уселся недалеко от нас за один из столиков с табличкой. Совершенно не таясь от окружающих, он вынул из кармана и поставил на стол заранее прикрепленный к древку, немыслимо размалеванный флажок несуществующей державы и властными возгласами нетерпеливо призвал официанта. Заказ, который он сделал на выдуманном им бессмысленном языке, дублируя его тыканьем пальца в интернациональное меню, был чудовищным. Я помню его до сих пор. Он заказал: бутылку ядовито-зеленого «Шартреза», пару пива, селедку с картошкой и огромный торт с заварным кремом. Ликер он тут же одним махом выпил прямо из горлышка, селедку посыпал сахаром и съел, жадно зажимая каждый кусочек в волосатую горсть, а кремовый торт, предварительно густо посолив, спрятал, не заворачивая, за пазуху. Запивал он все это пивом, беспрестанно наливая его в ликерные рюмочки.

Все обедающие прекратили еду и беседу, с безмолвным удивлением глядя на курбеты Домодедова, и му-, чительно гадали, какую страну он представляет, поскольку стоящий на столике флажок (кстати говоря, овальной формы) был никому, естественно, не известен.

Мы с тарабумбийскими коллегами торопились на встречу с трудящимися и не знали, чем кончился этот фантастический обед. Уходя уже, я только заметил, как Домодедов пил борщ прямо из тарелки, держа ее двумя руками и громко рыгая после каждого глотка. А на следующий день мне на студии вручили неоплаченный счет на крупную сумму, на обороте которого было нацарапано латинскими буквами: «Oplatit шоу drug Silvestrov. Jack Spencer».

БАЙКА № 2. ВНУКОВ

— Вы помните, наверное, друзья, популярную в свое время короткометражку «Собачьи бега», где мы впервые снимались втроем,— Домодедов, Шереметьев и я. Лихая была комедия — с тех пор мы. немало вместе потрудились, зрители уже к нам привыкли, полюбили, но, увы, наш режиссер Иван Васильевич переключился на фильмы, где для нас места уже не было. И тогда нашу троицу стали снимать другие режиссеры — но уже стало не то, уж больно Иван Васильевич, наш первооткрыватель, был по комедийным делам мастак, фантазия у него была неистощимая, да и из нас он выжимал все до капли.

Так вот, в разгар нашей работы над «Собачьими бегами» едем мы втроем в открытом студийном ЗИЛе по Садовому кольцу на съемки. Ратька Домодедов — рядом с шофером. У Колхозной — затор, посередине улицы какие-то дорожные работы, собираются кирками асфальт долбать, стоят оградительные штакетники, по обеим сторонам узенькие проезды, оттого и пробка. И тут Ратик говорит шоферу: «А ну-ка, притормози!» Тот остановил машину. Домодедов выходит, прямым ходом к прорабу и говорит строго: «Вот что, уважаемый, Фалалеев приказал немедленно всякие работы прекратить, вплоть до особого его распоряжения. На сегодня все свободны!»

Прораб видит: подъехали на ЗИЛе, стало быть, начальство не маленькое, а Фалалеев, хотя фамилия и незнакомая, явно уж и совсем крупная шишка. Махнул своей бригаде, дескать, сворачивайся, складывай инструменты! Тут же рабочие штакетники убрали, один из них Ратька к нам в багажник положил. «Для лабораторного исследования на прочность»,— как он объяснил прорабу. Потом взял из машины режиссерский мегафон с усилителем и заорал на всю площадь: «Внимание, товарищи водители! Идя навстречу шоферской

общественности, товарищ Фалалеев дал распоряжение ремонт немедленно остановить. Доброго вам пути, славные рулевые замечательного городского транспорта!» А когда наш ЗИЛ пересекал площадь, по месту несостоявшегося ремонта уже мчались бесчисленные автомашины...

БАЙКА № 3. ПРЕПОГАНОВ (Рассказ записан на магнитопленку)

(Голос радиодиктира.) «...слабый до порывистого. Температура ночью минус четыре — плюс двадцать семь, днем плюс двадцать семь — минус четыре. Небо безоблачное, возможен снег с градом и дождем. На курортах черноморск...» (Голос Препоганова.) ...— Снимал в Ростове. Ужинал в ресторане. Появился Домодедов. Его узнали. Стали подходить. Просят автографы. Говорит: рубль. Стал продавать. Собрал десятку.

Допил водку. Ушел спать. Возмутительное вымогательство. Компрометация нас. Написал всюду. Сообщил милиции. Призвал общественность. Информировал прессу. Арестуют, будет суд. Товарищеский. И уголовный. Я кончил... (Голос артистки Толкуновой в сопр. орк. нар. инстр.) «Поговори со мною, мама, о чем-нибудь поговори...» (Конец кассеты.)

...Уже многие десятилетия Артиста любят все за редчайшим исключением. Но и эти единицы среди десятков миллионов горячих поклонников, хотя и не любя, его искренне уважают. Долгие годы Автор был его верным другом и соратником — с тех самых давних времен, когда маленьким школьником впервые пришел на елку к своей сверстнице, его единственной дочери.

Проходили десятилетия, Артист оставался таким же. Может быть, где-нибудь на антресолях его квартиры блекнет и стареет написанный во времена цветущей молодости портрет, согласно известной литературной легенде.

Он умел делать все. Песни, напетые им, летели во все края света. Музыка, кино, эстрада, трагедия и трапеция — все было в уверенной власти этого невысокого, коренастого, с хитрыми глазами-маслинами, доброго и умного человека. Мутные потоки незаслуженных ругательств и океаны заушательской зависти, вылившиеся в недобрые времена на его многотерпеливые плечи, не побелили ни одного волоска в нерушимой, очевидно, навечно каштановой его шевелюре. Он все выдержал, выстоял, как гордый утес, не согнулся, не разменял свое прекрасное искусство. А светлые ручьи всенародной любви начисто

смыли с него остатки ортодоксальной грязи, которой его пытались вымазать давно сгинувшие временщики. Теперь он почти легендарен, этот очаровательный южанин, навеки влюбленный в свой озорной и шумливый город. И если он сидит сейчас теплым июньским утром в кругу своих соратников, закутав ноги пледом и накинув на плечи шерстяную кофточку дочери,— то это не потому, что он стар — просто чуть простыл, купаясь на рассвете в студеной водице меньшовской речушки. И, поскольку подошла его очередь рассказывать про похождения Домодедова, Автор скромно отходит в сторонку. Итак:

БАЙКА № 4. АРТИСТ

— Много лет, братцы, я не приезжал с концертами в свой родной город. Какой-то был у меня психологический заскок: боялся тамошней публики — насмешливой, острой, строгой. Боялся, что они меня вообще за артиста не посчитают— так, свой трепач, хохмач, ничего особенного, просто подфартило ему в столице. Ведь еще старики были, которые меня, как они говорили, помнили «бегать по улицам почти в штанах». Но все же ностальгия взяла свое, и я с колотящимся сердцем, бледный, весь обливаясь потом, вышел на сцену в Зеленом театре. И, представьте себе, обошлось. И даже успех был, пожалуй, больше обычного. И оказалось, что все дружат со мной с детских лет — все со мной учились в одной гимназии, от почтенных старцев до находящихся в самом соку портовых жлобов. Все они были со мной на «ты», и каждый стремился доказать, что именно у него в доме фаршированная щука «лучшая в городе, а стало быть, и на всем шарике»... «Ты же помнишь, пацан, как мама ее готовила? Наверно, у себя в Москве только и делал, что скучал по маминой щуке! Признайся честно!..»

Короче говоря, принимали меня отлично и на концертах, и в домах, куда передавали с рук на руки. Таскали повсюду, показывая, как изменился и похорошел город, а некоторые даже в припадке патриотических чувств с гордостью сообщали, что знаменитый Оперный театр был построен пять лет назад «одним нашим типом, который сейчас женился и переехал в Винницу к родителям жены».

А приехал я как раз в ту пору, когда весь город уже несколько дней кипел и бурлил. Ждали возвращения знаменитой китобойной флотилии «Доблесть», бороздив

шей моря и океаны без передыха уже без малого полтора года. В каждом доме готовились к встрече героев-зем-ляков, на городской толкучке все импортные шмотки были начисто расхватаны, опустели базары — ни одной помидоринки; за кефаль я уже и не говорю. А что население немного отвлеклось на мою персону, так это для меня была прямо неслыханная честь.

И вот настал торжественный день. С утра все жители поголовно были уже в порту. Краски ярчайшие — вы же знаете пристрастие моих земляков к эффектным туалетам. Полно журналистов, фотографов и киноаппаратов — событие в жизни города и, как многие считали, всей Европы выдающееся. Все цветы из магазинов и садов перекочевали сюда, даже те, которые «рвать строго воспрещается, за нарушение — штраф».

Приближается флотилия. Корабли бросают якорь на рейде. От флагмана отваливает катер. Вот он ближе... ближе... На носу стоит одинокая фигура в морской форме, держит под мышкой что-то блестящее. Больше никого, кроме моториста, на катере не видать. Раздается оглушительное «ура!» Оркестр грянул песню нашего земляка «У Черного моря», в воздух летят кепки, платки, шляпы, букеты. Катер лихо причаливает — и на берег сходит Ратмир Домодедов в сверкающей белизной парадной форме вице-адмирала с огромным, восьмилитровым, блестящим на солнце термосом под мышкой. Ну тут сразу защелкали «ФЭДы», бешено закрутились кинокамеры, толпа уважительно расступилась, и Домодедов медленно и важно прошел мимо встречающих, держа руку под козырек, а термос наперевес. Взошел на украшенную приветственными лозунгами трибуну, сказал в микрофон несколько слов приветствия, сердечно пожал руки стоявшему рядом начальству, сел в ждавшую его черную «Чайку», и был таков.

Толпа возбужденно гудела, гадая, кто же это такой, строила самые фантастические предположения. Но тут начали прибывать катера с героями-киТобоями во главе с доблестным капитаном Сахарником, началась торжественная церемония, а за ней объятия, поцелуи и восторженные приветствия родных и друзей.

Однако странный эпизод с неизвестным адмиралом не был забыт, и по городу циркулировали, мягко говоря, не очень точные слухи. Конец этому положила местная газета, опубликовавшая фельетон «Правнук Хлестакова», где была подробно описана вся эта история. Оказалось, что снимавшийся на тамошней студии 'в

военно-морском фильме Ратмир Домодедов, узнав о предстоящем прибытии «Доблести», прорвался на прием к командующему флотом и от имени кинематографической общественности выпросил у него катер и личную машину. $атем взял в костюмерной студии адмиральский мундир, в котором сам снимался, первым высадился на флагманское судно, явился к ^капитану Сахарнику, приветствовал его от имени всех кинематографистов, а под конец выклянчил у него на память восьмилитровый сингапурский термос и известным уже вам путем вернулся на берег.

Надо сказать, что фельетон Домодедову особых неприятностей не принес — криминальных действий он не совершал, в корыстных целях никого не обманул. И он даже хотел подать на газету в суд за клевету: ведь это же не преступление — сыграть эффектный моноспектакль на радость и удовольствие трудящихся. Что же касается до термоса, то Сахарник был счастлив от него избавиться — термос был давно безнадежно испорчен...

Ну вот и вся моя история. Как сказано у поэта: «Это было, было в Одессе»!..*

БАЙКА № 5. БРЮНЬОН

— Этой, таскать, весной, еще до начала съемок «Стрельцов», я был в длительном простое. И вот, наконец, вызывает меня Ламанческий и просит помочь, таскать, режиссеру Мыловзорову — у него оператор на фильме «Мех — дело серьезное» совсем запарился, ничего не поспевает, а отставание от плана метров, таскать, на семьсот. И посылают меня в Ленинград на хроникальные подсъемки для жизненной, таскать, достоверности, всамделишного международного пушного аукциона — он ежегодно там проводится в специальном Дворце меха.

Я с аппаратурой пристроился в углу малого зала, наблюдаю за ходом дела, время от времени снимаю трансфокатором, таскать, крупешники самых характерных ихних акул бизнеса. Идет с молотка большая, таскать, партия соболей. Аукционист выкликает первую цену, помнится, что-то тысяч восемь. А мех, таскать, мировой, шкурки одна в одну. Сразу стали набавлять.

* Не исключено, что Артист не только читал эту цитату из Маяковского, но мог слышать ее непосредственно из уст самого Владимира Владимировича, с которым состоял в доброй дружбе, значительно более обоюдной, чем у Сильвестрова с Джеком Спенсером.

7 Ии н-рспос кино 177

Дошли до семнадцати, таскать, тысяч. И вот один южноамериканец, сам то ли с Перу, то ли с Боливии, вертлявый такой пижон с черными усиками стрелочкой, сразу говорит: «Твенти ту таузенд». Ну, такая набавка, сразу все, таскать, заткнулись. Аукционист выкликивает: «Двадцать две тысячи, раз!» Молчание. «Двадцать две тысячи, два!» Ни слова. «Двадцать две тысячи, три!» — и уже заносит свой молоток для решающего удара, как вдруг с балкона звучный, таскать, голос: «Шестьдесят семь тысяч триста восемьдесят пять!» Аукционист даже поперхнулся от такой суммы и молоток уронил. А в зале все поворотились, таскать, лицом к балкону и стали искать, что за неслыханный богач объявился. А там ничего не видать — барьер высокий. Ну, аукционист, таскать, обрадовался, сумму быстренько три раза прокричал, молотком стукнул — объявляет: «Продано!»

В перерыве стали покупателя искать, а его, таскать, и след простыл. А у них там правило: если клиент отказывается от своей, таскать, покупки или не является тут же подписать контракт, вся партия меха идет, таскать, вразброд, поштучно. И для нас происходят большие, таскать, материальные потери в сравнении с оптовой продажей. И аукционисту крупные, таскать, неприятности.

Кончили мы свои съемки, забрали аппаратуру, грузимся в автобус. И тут неожиданно подходит к нам Домодедов и спрашивает:

-Ну, как тебе мои соболя? Жалко, что ты, таскать, мездры не видал, таких мездр теперь уже почти никогда не встречается. Будешь хорошо себя вести, в день твоего рождения пару шкурок подарю на воротник. Мне не жалко, у меня, как заметил, мехов полно!

И тут же одалживает рубль и исчезает. Как он вообще на этот ленинградский аукцион попал, одному, таскать, Аллаху известно!

БАЙКА № 6. ЖЕЛУДКЕВИЧ

— Лет десять тому у нас в институте после окончания приемных экзаменов завязался у меня с деканом спор о дипломах моих учеников. Декан, как сейчас помню, доказывал мне, что в этих работах весь конгломерат постулатов гиперболически развитых функций чувственного восприятия, эгоцентризм эмоций — превалируют под статуарным кредо. Я же, наоборот, считал, что линеарная трепетность схематического эротиз

ма Антониони никак не повлияла на моих питомцев; скорее, в их картинах ощущался познавательный релятивизм моего друга Шаброля и отчасти, в изобразительном решении, стремительно падающая готика Кельнского собора, помноженная на пластичность двухмерного решения многоугольных конструкций моего покойного друга Леже, адекватных сонетам раннего Ронсара. А декан все время упирал на отсутствие плэнерного восприятия и кипучей вивантности в увиденных им фильмах. Короче говоря, мы, как вы понимаете, чуть не рассорились, поскольку разговор велся в весьма повышенных тонах.

Неожиданно наш горячий спор был прерван миниатюрной, навзрыд рыдающей блондинкой, ворвавшейся в кабинет без стука. Поскольку она была очень хорошенькой, то наши с деканом мужские сердца дрогнули, и мы начали наперебой утешать продолжавшую заливаться слезами девицу. Когда она слегка успокоилась, то рассказала нам свою горестную историю.

В разгар приемных экзаменов она, сидя на подоконнике в коридоре института, тоскливо зубрила опостылевшие «дер-ди-дас» из немецкого учебника — ей предстоял последний экзамен, по иностранному языку: все остальные она сдала на пятерки. Проходивший мимо солидный, еще молодой лысеющий блондин, кинув вороватый взгляд на лепечущую в полузабытьи заковыристые немецкие спряжения абитуриентку, подошел к ней и участливо спросил, не сможет ли он быть ей чем-нибудь полезен? Девица сообщила ему, что ее зовут Рита и что она очень боится провала, так как в школе проходила тарабумбийский, который в программе испытаний не значился. «Вам повезло,— сообщил ей симпатичный собеседник.— Я как раз профессор кафедры немецкого в институте и как исключение могу принять у вас экзамен в индивидуальном порядке». Затем он повел ее в пустой класс и задал несколько вопросов на непонятном, совершенно не похожем на немецкий языке (как Рита думала, на каком-нибудь диалекте). Бедная девочка потерянно молчала, ничего не понимая. Потом экзаменатор строго спросил: «Вер ист дас лянд, во ди цитронен блюмен?» На что абитуриентка, мало чего соображая, ответила ему единственным хорошо ей знакомым немецким словом: «Унд»!~«3еер шён! — восторженно воскликнул профессор.— Получаете фюнф, пятерку!»

Не веря своей удаче, девица горячо поблагодарила любезного педагога, ласково похлопавшего ее не только

по плечу и записавшего ее домашний телефон. А через три дня узнала, что не прошла по конкурсу, так как не явилась на экзамен по иностранному языку.

Ну, мы с деканом сразу поняли, чьи это штучки! Однако мер по отношению к Домодедову принять не могли — он только накануне получил диплом об окончании актерского факультета и немедленно улетел на съемки в какую-то далекую экспедицию. А бедной обманутой девочке оказали снисхождение—разрешили сдать настоящий экзамен по-немецкому. Не знала она ничегошеньки, но «тройку» по просьбе Каздалевского ей все же наши педагоги Брокгауз и Ефремов натянули — уж больно хорошо она на актерских испытаниях показалась. И мы не обманулись, — эта Рита — не кто иная как наша прославленная «ведетта», известная вам всем Маргарита Наварская. Между прочим, как я уже потом узнал, — вместе с «профессором» она в день сдачи ему экзамена вечерком отпраздновала это событие... И, как говорят, «профессор» и тут был очень доволен ее познаниями...

БАЙКА № 7. МУРОМЕЦ

— Вы помните, конечно, друзья, прошлогодний скандал с комедией «Дьявол с авоськой», которая мирно покоится сейчас на полках студии. Не буду напоминать вам о всех художественных издержках, бесконечных правках «на ходу» дрянного сценария, полной творческой несостоятельности режиссера Доцентко, чудовищном подборе актеров — в общем, о всех вещах, ставших предметом обсуждения на худсовете, а впоследствии, увы, и в прессе. Расскажу только об одном эпизоде, который вам, возможно, неизвестен.

Директором этой злополучной картины была нынешняя моя заместительница Тоня Проплешина. Хозяйственником она была неопытным, только начинала свою деятельность на этом поприще. В общем, дело начало серьезно заваливаться. А я только что вернулся из отпуска и еще не получил назначения на новый фильм. И вот Ламанческий поручил мне поехать под Воронеж, в маленький городишко Пригород, где в это время находилась база группы «Дьявол с авоськой», и помочь несчастной Проплешиной предотвратить полную производственную и финансовую катастрофу.

Приезжаю я в этот Пригород и застаю печальную картину: никто ничего не делает, группа в вынужденном простое — все деньги израсходованы, а надо снять еще

.большую массовку — «Собрание в сельсовете». Все надеются на чудо, то есть на мое появление.

Сейчас же звоню в Москву Густаву Эмаровичу. Тот посылает меня подальше, говорит: «И без того на этой картине у нас чудовищный перерасход, а ты еще денег просишь! Для того тебя и послали, крупного специали^а, чтобы ты нашел способ выкрутиться!»

Ну, собрал я группу на совет. Все явились, только Доцентко не было: ведь для него слово «простой» означает «беспробудный сон». Стали мы так и этак прикидывать, где скомбинировать, на чем сэкономить. Актеры уже согласны зарплату и суточные не получать, только бы оттуда поскорей выбраться. Но, как мы ни бились, ни черта не получалось...

И тогда встает наш сегодняшний герой — Ратя Домодедов (а он в этом фильме играл подходящую для него роль колхозного сторожа — жулика и пропойцы) и говорит: «Ну, братцы, я, кажется, нашел способ выручить группу!..» Мы с подозрением на него посмотрели, его номера были всем хорошо известны. Но он так убедительно просил ему довериться, говорил всякие высокие слова, бил себя в грудь, клялся в любви и преданности родному искусству, обещал разбиться в лепешку, но помочь своим товарищам, что я решил рискнуть поручить ему лично переговоры с руководством соседнего колхоза, чтобы выделили людей на завтрашнюю съемку бесплатно. Тем более что материальной ответственности на него не возложили, никаких денег я Ратмиру не давал, даже на угощение начальства.

Возвращается он поздно вечером и говорит: «Любя и уважая наш родной кинематограф, сознательные труженики колхоза им. Хора Пятницкого, все как один решили нам помочь и завтра пожертвуют своим выходным днем для воссоздания на экране образов славных современников». И действительно, назавтра ровно в семь утра на Пригородской площади собралась толпа человек в двести — все из соседнего колхоза. Наша группа была тоже вся в сборе. С трудом разбуженный Доцентко не поверил в чудо и опять крепко заснул. Так что снимать эту сцену пришлось второму режиссеру — Рюриковичу. Короче говоря, до режимного времени метров полтораста отгрохали — полностью в трехдневный план уложились. И главное, ни копеечки нам это дело не стоило, как Домодедов и обещал...

Я в тот же вечер в Москву уехал, не успел даже поблагодарить отзывчивых колхозников. Потом из Москвы

хотел благодарственное письмо прислать, да закрутился с делами и позабыл. А неприятности начались, когда фильм был уже готов, и единственный напечатанный экземпляр Доцентко еще до всяких худсоветов тайно повез в Пригород, чтобы, как он говорил, «насладиться непосредственной реакцией зрителей, так много помогавших нам в процессе съемок».

Мало того, что колхозная общественность на состоявшемся после просмотра обсуждении в пух и прах раздолбала картину. Она еще и возмутилась отстутствием в фильме сцены с их участием, которая во время монтажа была безжалостно вырезана режиссером, «как совершенно чужеродная остальному материалу». И послали колхозники гневное письмо на студию, из которого выяснилось вот что: оказывается, Домодедов после своего обещания выручить группу до позднего времени обходил дома всех колхозников и брал по рублю с каждого из желающих сняться,— точно так, как когда-то Том Сойер заработал на окраске забора. Да еще для достоверности заготовил платежную ведомость, где заставил каждого расписаться против своей фамилии не в получении, как обычно, а в уплате. Случай в истории финансовой документации уникальный!

Ну, к скандалам нам не привыкать, с трудом, но замяли это дело, чтобы в прессу не попало. Деньги, конечно, с Домодедова получить никто обратно и не пытался — вы же знаете этого молодца, тем более что и документов никаких, естественно, не оказалось, ведомость он тут же уничтожил. Возмущение же добродушных хоропятницевцев улеглось, когда они получили задушевное письмо с извинениями за подписью самого Ламан-ческого. А потом, когда читали в центральных газетах разные нехорошие слова о «Дьяволе», были даже рады, что их честь не была опорочена участием в этом недостойном предприятии. А я, между прочим, схватил от Ламанческого выговор без занесения «за излишнюю доверчивость к лицам с подмоченной репутацией...»



Интересное кино, Никита Богословский, 1990



смотреть Курьер фильм онлайн
смотреть Небеса обетованные фильм онлайн
смотреть Суета сует фильм онлайн