Глава 12


ГЛАВА

Воскресенье (окончание)

13 ч. 46 м. — 23 ч. 29 м.

...Ведомые Чудиным-Юдиным, они шли по длинному полутемному коридору. Из-за каждой двери слышался разнообразных тембров и силы старческий кашель — от жалобного астматического до сердитого простуженного. Из замочных скважин и дверных щелей тянулись тонкие струи валидольного аромата. На единственной обитой дерматином двери сильвестровской комнаты рядом с его визитной карточкой на итальянском языке и кличками подопечных собак и кошек была прикреплена табличка: «Уважайте труд, уборщицы!» — чтобы те не лязгали ведрами и не галдели в коридоре, мешая священному творческому процессу...

...Помимо утренних сборищ на веранде, у постояльцев было еще одно излюбленное занятие, охватывающее всех поголовно: карточная игра, чрезвычайно популярная в конце прошлого века, — экарте. Во всех гостиных, на открытых и закрытых верандах, во всех фойе и даже в курительной комнате (она не выполняла своих функций, так как последний курильщик был замечен в Доме лет пятнадцать назад) — всюду были расставлены шаткие разнокалиберные столики. И все время, свободное от трехразового питания и послеобеденного сна, постояльцы всех разновидностей престарелости и темпера-

V 183

мента проводили за этими столиками. Мягко падали на истертое сукно старинных ломберных и на вспучившуюся фанеру мосдревовских засаленные валеты, дамы и восьмерки.

И только изредка сосредоточенная густая тишина мрачноватых помещений Дома нарушалась слабыми, дрожащими голосками игроков:

— Нет хода — не вистуй!

— Пас раз. А два? Три у меня!

Или уже совсем непонятной профанам фразой:

— Писать на гору.

Верховным жрецом и повелителем всего этого карточного королевства был директор Дома — Мафусаил Павлович Серый, недавно скромно отпраздновавший свой столетний юбилей. Экарте было его единственной и любимой профессией еше с юношеских лет, счастьем и интересом всей его жизни. Больше он ничего делать не хотел и не умел. Да с него никогда ничего и не требовали — карточным партнером для постояльцев и для приезжающего время от времени начальства он был отменным, а в Доме уже много лет все текло само по себе, никакого вмешательства в незатейливые и неизменные хозяйственные дела не требовалось...

— Перестань ко мне придираться! — истерически

заорал Лавсан Чудин-Юдин, отчего жалобно зазвенели запыленные оконные стекла четырнадцатой комнаты, не привыкшие к такому грубому с собой обращению. — Русским языком тебе повторяю: все же с самого

начала знали, что это стилистический прием! У Бестера Китона в «Трех эпохах» или у Гриффита в «Нетерпимости» — сопоставление эпох. А я пошел еще дальше — засунул в одно время действия реальных персонажей из различных периодов нашей истории. Это же новаторство, а не темнота, как пишут дураки консультанты! На вот, полюбуйся: я специально поинтересовался

заявками своих коллег на новые сценарии. Прочитай, будь любезен, заявку Чуковского-Маковского. Нет, нет, ты вслух прочти, пусть и Ванадий послушает! — и раздраженный сценарист ткнул под нос Холику напечатанную на ротаторе бумажку. — Читай, жалкий консерватор!

Холик мрачно прочел без всякого выражения нижеследующий опус:

«ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН»

(Творческая заявка на киноповесть по одноименной

опере с включением в нее литературных материалов А. С. Пушкина и других)

В семью провинциальных Лариных приезжает в гости их сосед — молодой поэт Ленский. Он привозит с собой двух приятелей — помещика Нулина и некоего Онегина. Не зная, что Ленский является женихом младшей дочери Лариных — Ольги, Нулин начинает интенсивно за ней ухаживать, за что получает от Ольги пощечину.

Старшая дочь Лариных — Татьяна, влюбившись в Онегина, объясняется ему в любви. Но он, насмеявшись над ее чувствами, уезжает путешествовать (тут можно использовать кадры из «Клуба кинопутешествий»).

Пока Онегин разъезжает, Татьяна видит сон (есть возможность показать медвежий цирк).

Действие переносится в Москву, в дом отмирающего московского дворянина Фамусова. На бал, прямо с корабля, приезжает Онегин. Встретив там своего приятеля — полковника Скалозуба, Онегин узнает, что, пока он путешествовал, Татьяна стала женой полковника. Онегин, внезапно влюбившись в Татьяну, прерывает ее затянувшуюся беседу с испанским послом и объясняется ей в любви, но получает отпор.

Ревнивый Скалозуб требует у Татьяны утерянный ею на балу браслет, который случайно подобрал находящийся здесь же Ленский. Мучимый подозрениями и подогреваемый интригами некой баронессы Штраль, Скалозуб вызывает Ленского на дуэль и убивает его. Затем он уничтожает свою жену отравленным мороженым.

С громким криком: «Карету мне, карету! Позор, тоска, о, жалкий жребий мой!» — Онегин уезжает в служебную командировку на подавление пугачевского бунта...»

— Да, но ведь это же Чуковский-Маковский, — пожав плечами, заметил Милан. — Ему все можно. А тут начинающий сценарист и неопытный режиссер.

— Ну и что?! — опять завопил, к неудовольствию оконных стекол, взбешенный сценарист. — А чем мы с Ванькой хуже? Мы талантливые, молодые, а этот

Маковский ....................... (Последующие слова Чудина-

Юдина вычеркнуты мной, как совершенно неудобные для печати. Ред. Н. Затрапезников.)

Алексей сидел на смятой чудин-юдинской постели, совершенно не принимая участия в яростных спорах штанишкиных сподвижников и рассеянно перелистывал леденцово-ядовитый цветной буклет с бьющим в глаза заголовком: «О. Горио (отец). Вера Говядина. Артистка и человек. Опыт художественной биографии».

— А ты тоже хорош, — накинулся Холик на безвинного Алексея. — Сорвал меня с «Поллитрушки», благополучного верняка, соблазнил «новым словом в отстающем жанре музкомедии, прогремим, дескать, на весь мир, схватим все премии на фестивалях!» И как это вам с твоим неудачливым новатором Лавсаном не только меня, а всю студию удалось охмурить?! Сколько раз я вас предупреждал, что вся эта затея кончится скандалом! «Нет, ты ничего не понимаешь, все будет на высшем уровне, ты не веришь в дерзания своих друзей!» Вот и додерзались! Представляю себе, как выглядел вчера Ламанческий на экзекуции у начальства!.. А пока суд да дело, попробуем за ночь, засучив рукава, набросать аварийный вариант. Только ты, пожалуйста, сиди спокойно и не лезь со своими советами. Или ложись спать, в Москву все равно сегодня не выбраться. «Рафик» уехал, а электричка уже не ходит. Ясно?

— Э...* — сказал Алексей. Ему совершенно не улыбалась перспектива оставаться здесь еще до завтра... И потом, его сегодня мог уже ждать в «Петрополе» ничего не подозревавший двойник.

— Никакого «э»! Будет так, как я сказал! А то, может, хочешь с картины загреметь? Ложись и спи. Садись к столу, Лавсан, открывай сценарий. Итак, после титров идет объект «Покои Бирона». Это сразу же долой!..

...Вечер, поздний июньский вечер опустился на Дом и все его угодья. Повсеместные коты привычно расположились ко сну. И не слышно лая псов сторожевых. Под мертвенным светом садового неона неподвижно застыли мириады божьих коровок, с незапамятных времен закрывших своим пурпуром всю садовую растительность, — многолетняя борьба с ними была безуспешной. Одно за другим стали гаснуть окна — старики отходили ко сну рано; кино сегодня не состоялось — на демонстрацию нового фильма Препоганова не уда

* Автор честно признается, что выражение «э» он заимствовал у Н. В. Гоголя (см. «Ревизор», акт I, реплика П. И. Бобчинского).

лось заманить ни одного человека. Продолжало светиться только чудин-юдинское окно — две искаженные тени причудливо махали руками на слабо освещенной садовой дорожке. И Автору мучительно захотелось лично появиться в затихшем Доме, где он в давние времена провел немало счастливых часов. А потому, оттолкнувшись от перил балкона...

...Тихонько-тихонько, на цыпочках, переступая через вымазавшие истертый коверный узор лунные блики, входит Автор в полумрак «Музыкальной гостиной» и садится в древнее барское кресло у запыленного окна. Шустрый лунный зайчик, как ласковый Рикки-Тики-Тави, мгновенно вспрыгивает с ковра к нему на колени. Неясный силуэт рояля беззвучно смеется из дальнего угла над сомнительным пришельцем выщербленными клавишами раскрытой клавиатуры. А ведь когда-то на этом рояле Автор... Эх, да что там вспоминать!

Он закрывает глаза, и сразу многочисленные тени старых друзей окружают его. И охватывает его такая грусть и нежность, что даже готовая сорваться прозрачная слезинка застыла на ресницах, не смея своим, хотя бы и бесшумным, падением нарушить этот сладкий, добрый покой. И среди бесчисленного роя милых, звучащих только для него голосов все громче и ясней звучит один голос. Голос Друга, самого дорогого и любимого. Того самого, кого всегда не хватает, — ни в горе, ни в радости. Самого лучшего, навсегда ушедшего...

...Кто же они, эти люди, заразительно смеющиеся в блещущей чистотой, пахнущей свежим деревом «Музыкальной гостиной»?.. И уже не лунные, а солнечные блики освещают отчетливые узоры ворсистого туркменского ковра. И сильные, энергичные пальцы Автора стремительно бегают по клавишам. И весело прыгают молоточки новенького черного «Блютнера». И впервые звучит песня, никому не известная, пока Друг еще не спел ее с экрана. И внимательно слушает музыку, картинно облокотившись на рояль, начинающая киноактриса Вера Говядина. А в углу гостиной — только что вернувшийся из поездки в Люксембург молодой режиссер Андрюша Сильвестров, захлебываясь от обилия впечатлений, рассказывает своему другу, входящему уже в известность режиссеру Макарке Каздалев-скому, забавные истории о своей первой встрече со

знаменитым комиком Джеком Спенсером. Нет еще на белом свете ни Питухова, ни Штанишко, ни многих других персонажей этой повести. И только через два года настанет грозный час, когда в погожее июньское воскресенье прозвучит на всю страну взволнованный голос знаменитого диктора: «Передаем важное сообщение...»

Разыгравшегося вовсю Автора прерывает сильный шлепок по спине. Недовольно обернувшись, он видит перед собой возбужденное молодое лицо Друга: «Бросай свою муру, старик! Машина ждет у входа с двумя очаровательными блондами. Едем в Куркиио-Машкино на пикник. Там у меня под заветным дубом зарыты четыре стопки, вилки, ножи и пачка соли. Провизия и напитки в багажнике. Быстро собирайся!..»

Автора долго уговаривать не надо — он молод, полон сил и готов на любые эскапады. И два легкомысленных холостяка хитро подмигивают оставшимся в гостиной коллегам, семейное положение которых позволяет им только с черной завистью поглядеть вслед удаляющимся, напевая, ветреникам. И неуклюжая черная «эмка» Друга уносит четырех беззаботных молодых людей к зеленым холмам и перелескам знаменитого Куркина-Машкина — одной из многочисленных «подмосковных Швейцарий»...

...В правой руке у Ванадия Штанишко было огромное лукошко с маслятами, а в левой — плетеная корзинка, испускавшая сильный запах несвежей сырой рыбы. На шее, напоминая цветочное ожерелье, которым венчают почетных гостей на Таити, . висела гирлянда пестрых, безвольно свесивших долу жалкие длинные шейки, коростелей и рябчиков. Слегка застряв с этой неудобной поклажей в стеклянной вертушке входных дверей «Петрополя» и, наконец, с помощью швейцара выбравшись на волю, Ванадий появился в вестибюле, крайне заинтересовав своим колоритным видом группу иностранных экскурсантов, немедленно пустивших в дело «контаксы» и «болексы».

— Четыреста седьмой, пожалуйста! — попросил Ванадий у портье.

Не успел он протянуть руку за ключом, как, услышав названный номер, спортивного вида молодой человек в клетчатой ковбойке, доселе безучастно стоявший рядом, опершись на администраторскую стойку, внимательно посмотрел на Штанишко и, когда тот, утомленно

подняв свои трофеи, направился было к лифту, подошел к нему и тихо сказал:

— Простите, пожалуйста, Ванадий Велемирович, можно вас на минутку? — а затем деликатно отвел его в сторонку.

— Вы обознались. Меня зовут Алексей Никаноро-вич, — недовольно ответил Ванадий, настойчиво считая себя все еще Питуховым до предстоящего свидания с двойником.

— В таком случае, — вежливо улыбнулся молодой человек, — прошу вас не отказать в любезности предъявить мне удостоверяющий ваши слова документ. — И, в подтверждение своих прав на это требование, показал Ванадию книжечку в бордовом переплете.

Ванадий пожал плечами и вытащил паспорт из заднего кармана замусоленных джинсов.

— Извините, пожалуйста, гражданин, но небольшие несовпадения ваших слов с паспортными данными вынуждают меня просить вас не отказать в любезности разрешить мне пригласить вас неподалеку для разъяснения некоторых неясных для нас вопросов. Как только недоразумение выяснится, вы будете совершенно свободны, и мы принесем вам самые глубочайшие извинения за непредвиденную задержку, — сказал молодой человек, с некоторым изумлением заглянув в паспорт и пряча его в свой карман.

И он, действительно, сказал именно так, поскольку у всех работников милиции сейчас высшее образование, они безукоризненно вежливы, культурны, и в далекое

прошлое отошла затасканная фраза, которая в произведениях литературы и искусства много лет была накрепко привязана к деятелям нашей славной милиции: «Пройдемте, гражданин!»

Уважающий представителей Закона Ванадий с большой, однако, неохотой проследовал за вежливым молодым человеком в ожидавшую у подъезда желтую с синей полосой «Волгу», предварительно оставив обильные дары подмосковной природы в камере хранения, немедленно наполнившейся острым, абсолютно чужеродным для этого помещения запахом...

...Не знал, ох, не знал гражданин Питухов А. Н., 1943 г. рожд., холостой, полусонно сидящий сейчас в «Меньшове» на чудин-юдинской постели, что в спешке, вызванной волнением от неожиданно осуществленной мечты побыть хоть недолго, да кинорежиссером, передал он ошибочно гражданину Штанишко В. В., 1943 г. рожд., холостому, не свой подлинный паспорт, а тот, заветный, применявшийся им только при жениховских похождениях и выданный на имя Блоховещенского В. Л., кинорежиссера...

Не знал этого и Штанишко В. В., поскольку при обмене сунул паспорт в карман, по легкомыслию даже не заглянув в него.

— Эмма Павловна! Добрый вечер, простите за поздний звонок. Полковник Троетуров тревожит. У меня к вам большая просьба — не могли бы вы к нам сейчас приехать ненадолго в связи с вашим заявлением. Понимаете, тут есть некоторые новости, появились кое-какие обстоятельства, требующие вашего личного присутствия... Нет, нет, не утруждайтесь, я сейчас пришлю за вами машину, адресок у меня есть. Номер 00-71, через пятнадцать минут будет у вашего парадного... Еще раз простите, но. уж такая у нас работа... Добре, до скорого, жду...

...И уже покой, который нам только снился четыре тяжких года, давно стал реальным и обычным. Отдыхают в далеких углах шкафов истертые гимнастерки с орденскими планками и нашивками за ранения, извлекаемые на свет только в торжественные дни. Уже десять лет, как ярко светятся ночные города, не спрятанные под черным покрывалом горькой беды. А в потускневшей от времени «Музыкальной гостиной»

сидит за подержанным «Блютнером» Автор, и все так же по его команде послушно прыгают молоточки с легкими пролысинами на белом войлоке. А в углу гостиной слегка погрузневший Сильвестров делится с ничуть не тронутым временем Макаром Каздалев-ским своими воспоминаниями о забавных инцидентах во время его первой встречи с Джеком Спенсером. И оба они уже не смеются заливчато, а, скорее, посмеиваются добродушно, в который уж раз смакуя знакомый до мелочей рассказ. Средних лет дама, известная артистка Вера Павловна Говядина, стоит у рояля, обняв за плечи длинноногую вихрастую дочку-подростка, и внимательно слушает новую песню Автора, которая еще не успела прозвучать с экрана в исполнении давно знаменитого и любимого всеми Друга. А вот и он сам, возмужавший, посолидневший, но такой же очаровательный и красивый. Легкая седина тронула виски. Поубавилось колосьев в буйной ржаной копне. Движения потеряли стремительность юности.

— Слушай, — говорит он Автору, подходя к роялю и терпеливо дождавшись, пока тот кончит. — Хочу у тебя спросить одну вещь: у тебя никогда так не бывало — вот когда стоишь спокойно — дышишь нормально, все в порядке. Но вот чуть нагнешься — сразу дышать труднее и начинает колоть вот здесь. И потом еще толчками отдает вот сюда... Уже несколько дней, как я это замечаю...

...А в этот же самый момент ученик 4 класса 26-й средней школы г. Самарканда Питухов Алексей с позором изгоняется с урока географии за нахальное списывание контрольной у своей соседки, отличницы Нины Диадемченко... А ученик четвертого же класса рязанской школы № 8 Штанишко Ванадий сидит дома и запоем читает «Майора Пронина» — пристрастие к курению, ставшее впоследствии его профессией, не привело в восторг классную руководительницу, и она, наивная, сочла, что три дня домашнего сидения будут для преступника тягчайшим наказанием.

А время, в которое происходят все эти мелкие дела, еще не именуется «Космическим веком». Название это появится еще только через шесть лет...

— Полковник Троетуров слушает... Да, родная, без передыху!.. Ну что, «Боярыня Морозова» еще висит?.. Как, опять «двойка»? Ну, я ему завтра шею намылю!..

А как МХАТ? Теннесси Уильямс — это, наверно, здорово?!.. Что ты говоришь?.. Ты права, очевидно, в этом все и дело, вспомни, ведь десять лет назад все было иначе... Да нет, не волнуйся — утром одну и сейчас вот только вторую загасил... Не забыл, не забыл, три раза по пятнадцать капель... Ну, ладно, мои дорогие, с ужином меня не ждите. Ложитесь, не полуночничайте...

— Девятнадцатый... Анатолий Денисович,. это опять я. Ну, как с этим Штанишко, разыскали?.. Да ну?.. А на чье имя паспорт?.. Вот это номер!.. Давайте его в кабинет Лукьяненко. Нет, нет, не запирайте, все аккуратненько, только пусть Сильцов у дверей покараулит... Добре, действуйте!..

— Шестой... Филипп Григорьевич, привезли уже вашего подопечного?.. Ну, вот и прекрасно, пусть там с остальными алкашами и посидит... Я скоро вызову...

— /Добрый вечер, Эмма Павловна, прошу вас, заходите, присаживайтесь. Простите еще раз великодушно, что потревожил, не дождался завтрашнего дня. Тут такие обстоятельства... Простите, минутку... Полковник Троетуров слушает... Да, да, там пропуск на нее заказан. Сердится?.. А кто же это, по-вашему, радуется, когда его к нам вызывают, да еще воскресным вечером... Добре, пусть идет прямо ко мне. Ну, а что вы удивляетесь? Баскетболистки — они все такие здоровые... Добре, жду...

— Девятнадцатый... Анатолий Денисович, проводите-ка эту загадочную личность быстренько ко мне в кабинет... Добре, выполняйте!..

— Шестой... Филипп Григорьевич, зайди ко мне вместе с этим типом, конвойный пусть обождет в приемной... Да, я уже решил сразу с общей очной... Новаторский следовательский эксперимент... Добре, жду...

...И еще пятнадцать лет проползло, прошло, пробежало, пролетело, пронеслось над миром, над странами, над городами, над улицами, над домами, над головами людей, трудившихся, воевавших, строивших, разрушавших, любивших, ненавидевших, рождавшихся, умирав-

ших. И снова сильно полинявший, Автор, слегка волоча правую ногу, медленно идет по меньшовскому коридору. Он останавливается у «Музыкальной гостиной», чтобы чуток передохнуть.

На старом, напрочь расстроенном «Блютнере» тихонько наигрывает свою новую кинопесню его молодой коллега — композитор Арчил Мгновения. Нехотя постукивают по ржавым струнам вконец облезлые молоточки, а многие и вообще уже отработались, навеки почили под гробовой, некогда блестящей рояльной крышкой. Педали, как протезы калеки, много лет стоят, пылясь в паутинном углу, безрезультатно дожидаясь возвращения на свое законное место. Осторожно облокотилась на деку (как бы старик не рухнул, развалившись!) Говядина-младшая. Она обняла за плечи белобрысого мальчугана, своего первенца, внимательно слушая новый шедевр популярного Арчила, — прекрасную нежную колыбельную.

И тяжело дышащий Автор, бессильно остановившийся у дверей, слышит знакомые с незапамятных времен голоса Сильвестрова и Каздалевского. Звучит имя Джека Спенсера, тихое, прерываемое затяжным кашлем хихиканье, и надтреснутый, хриплый голос Друга, перекрывая своим резким тембром и музыку и другие голоса, кого-то убеждая, авторитетно произносит:

— Во-первых, не два, а три раза, а во-вторых, не пятнадцать, а двадцать две капли ровно. И обязательно перед едой. А после еды — вот те таблетки. И непременно полежать, и не меньше часа!..

...В этот же час мастеру-дегустатору Мелгородского сыроваренного завода Алексею Питухову вручают премию в размере месячной зарплаты за разработку нового, дающего большую экономию метода — увеличения количества дыр в экспериментальном сорте сыра Новый Швейцарский Старый...

А гостеприимные тарабумбийцы чокаются бокалами пальмового вина с членами киноделегации из далекой дружественной страны, и недавний выпускник Высших режиссерских курсов Ванадий Штанишко, изнемогая от зимней жары, поднимается, чтобы произнести очередной тост за дружбу между кинематографиями обеих стран...

Космический век в разгаре, и ученые уже нетерпеливо поглядывают в сторону Венеры и Марса...

— Ну что ж, товарищи, рассаживайтесь. Вы, наверное, удивлены, что я собрал вас здесь в воскресенье, да еще в неурочный час. Ну, так вот... Простите, минутку... Извини, родная, у меня сейчас народ, я позвоню попозже... Добре!.. Ну, так вот, значит, какое дело...

...И вздрагивает внезапно оторвавшись от своих сладких воспоминаний Автор. Он порывисто встает, отчего лунный зайчик испуганно соскакивает с его колен обратно на ковер. Как же так? Он чуть не прозевал самое важное событие в пишущейся им повести! Немедленно туда, в кабинет полковника! А то читателям так и не придется узнать, чем же кончится вмешательство нашей славной милиции в сумбурный сюжет этого спешащего завершиться произведения. Скорей туда, где скрестились судьбы героев! Может быть, Автору удастся еще что-нибудь поправить, помочь следствию, изменить что-нибудь напоследок, к развязке. Эй, нуль-пространство, принимай пассажира! Поехали!..

...Рябой милицейский старшина-сверхсрочник не пропустил Автора, как тот ни умолял, в кабинет полковника.

— Товарищ Троетуров очень занят, у него совещание, а пропуск на вас не заказан!

А когда, наконец, Автор, опираясь на свои законные права, ценой огромных унижений вымолил в бюро пропусков разрешение на этот насущно ему необходимый визит, — выяснилось, что у него просрочен паспорт, после чего никакие мольбы, естественно, не помогли.

Короче говоря, Автору ничего другого не оставалось, как тем же, известным уже читателям путем вернуться опять к лазурному Черному морю, по дороге досадливо, но аккуратно обгрызая ногти, добросовестно подготовляя доноры-пальцы к высасыванию из них хилого сюжета следующей главы.



Интересное кино, Никита Богословский, 1990



смотреть Курьер фильм онлайн
смотреть Небеса обетованные фильм онлайн
смотреть Суета сует фильм онлайн