Глава 2


ГЛАВА

Среда

8 ч. 15 м.— 11 ч. 10 м.

Вам, гостиничным постояльцам, ожидающим срочного вызова из главка, междугородного разговора с верной женой, что ждет вас в Актюбинске, или звонка от любимой девушки, с которой вы познакомились вчера вечером на концерте Пугачевой, вам, меряющим нетерпеливыми шагами трехметровую ширь вашего номера в ожидании телефонной беседы, вам хочу я дать один практический совет. Если вы хотите, чтобы наконец раздался долгожданный звонок, раздевайтесь догола и садитесь в белоснежную теплую ванну. Звонок последует немедленно после того, как вы намылились. И вы, схватив в зубы полотенце, ринетесь к аппарату, оставляя на блистающем паркете четкие следы снежного человека, окруженные хлопьями мыльной ваты. Многолетний опыт Автора позволяет вычертить даже более точную схему такого метода. Как правило, три звонка из десяти бывают ошибочными. Но зато когда вы, чертыхаясь и стараясь наступить на собственные, прекрасно изготовленные следы, вернувшись обратно, опять погрузитесь в спокойную водную гладь, звонок немедленно раздастся снова. Шансы на повторную ошибку сильно уменьшились,— обычно в двух случаях абонент, не дождавшись, дает отбой в тот момент, когда вы поднесли к уху мокрую трубку. Но зато после третьего захода,

как правило, беседа уже происходит. И вы, узнав, что в Актюбинске абонент не отвечает или что вчерашняя любимая сегодня уезжает на неделю в пансионат «с одним хорошим приятелем», можете спокойно довершать омовение.

...Ранний телефонный звонок раздался в № 407 гостиницы «Петрополь», естественно, в тот момент, когда наш дегустатор-режиссер, причудливо изгибаясь, намыливал лопатки жесткой люфой. Пробежав через две комнаты по паркету «люкса», напрочь загаженного ступнями предыдущих жильцов, он схватился за телефон.

— Это ты, Ваня? — прокричала трубка.

— А кто же еще? — ответил, входя в роль, Алеша.

— Понимаешь, старик, наш «рафик» разбился, еле выпросил машину в «Молодости» у Каннибальченко. Будь внизу ровно в 9.00. В полпервого освоение княжны. Салют!

Алексей, слегка погоревав о трагической судьбе незнакомого ему Рафика, тщательно побрился, надел белоснежную «водолазку», скромную рыжую замшевую куртку и неторопливым шагом спустился вниз.

У подъезда «Петрополя» стоял огромный, сияющий черным лаком «плимут» самого последнего выпуска, собравший вокруг себя множество автоболельщиков.

— Сюда, Ванадий Велемирович,— раздалось из машины, и Алексей, провожаемый завистливыми взглядами зевак, плюхнулся на широченное сиденье рядом с водителем.

Машина плавно тронулась, и шофер пояснил:

— На полчаса взяли с картины «Клуб знаменитых капиталов», из сцены вечеринки у миллионера. А те в посольстве Тарабумбии одолжили...

— К производственному, административному или новому?— поинтересовался водитель, въехав в ворота студии.

Алеша, сказав наобум «к новому», начал с интересом рассматривать необычайные сооружения, то и дело попадавшиеся по дороге. Курную избу сменила модель Эйфелевой башни. Рядом с огромной континентальной ракетой стояли маленький Большой театр и довольно большой Малый. Но основную площадь занимали римский Колизей в натуральную величину, а также многочисленные храмы, колонны, арки и портики — снимался суперфильм из советско-древнеримской жизни. Рядом с декорациями расхаживали и мирно бесе

довали центурионы, патриции, гетеры, рабы и загорелые черноморские морячки. На мраморной скамейке из фанеры молодая патрицианка строила глазки бравому флотскому лейтенанту.

«Плимут» остановился около нового, только что введенного в дело корпуса, выглядевшего, несмотря на свою новизну, чрезвычайно грязным и подержанным.

Попрощавшись с шофером, Алексей несмело толкнул обшарпанную дверь. Тотчас же в нос ему шибанул резкий смешанный запах кислой капусты и шашлыка — очевидно, неподалеку готовились огромные порции первого и второго. Прямо перед собой Питухов увидел два лифта. На каждом из них было по одинаковой, намертво привинченной белой эмалированной табличке с четкими черными буквами «Лифт не работает». Не зная куда идти, Алексей неторопливым шагом старожила побрел по длинному коридору, в конце которого на заколоченной крест-накрест двери висела такая же эмалированная табличка, но с другой надписью: «Хода нет. Ход есть через 16-й павильон».

Алексей поплелся обратно и, пользуясь подсказкой словоохотливых бояр и преображенцев, вышедших из благоухающей щами и шашлыками столовки, поднявшись на второй этаж, попал в громадный полутемный павильон. Пройдя на его противоположный конец и руководствуясь любезными разъяснениями группы эскимосов, мирно покуривающих на своих собачьих упряжках, Алеша отправился разыскивать группу «Три стрельца» по еще более длинному коридору. Он миновал несколько поворотов, под стук беспрестанно хлопающих фанерных дверей спустился на несколько ступенек и, открыв солидную, обитую дерматином дверь, очутился у главного входа в корпус, рядом со сверкающим «плимутом».

Пришлось начинать все сначала. Приняв новую порцию ошеломляющего капустно-шашлычного запаха, Питухов пошел по коридору — только уже в другую сторону. В конце его, как и в прошлый раз, на заколоченной двери красовалась табличка: «Хода нет. Ход есть через административный».

Выйдя из поднадоевшего нового корпуса, Алексей пошел обратно по территории — опять мимо Колизея, ракеты и курной избы, попутно отвечая на многочисленные «Салют!», «Привет!», «Здорово!» и «Добрый день!» попадавшихся по дороге кинодеятелей.

В административном корпусе пожилая лифтерша,

сильно напоминавшая нашему герою знаменитую киноактрису тридцатых годов (а может, это она и была!), на его вопрос: «Куда же переехала группа «Три стрельца»?»— неопределенно показала куда-то вверх, и герой наш, поднявшись на роскошном лифте, опять начал бродить по коридорам и закоулкам студии. Он проходил через какие-то напоминающие венецианский «Мост вздохов» переходы, через длинные висячие сады, через похожие друг на друга, как близнецы, павильоны, через залы со стеклянными стенами, через залы, где проходили многолюдные совещания, пробирался по свежевыкрашенным балкам над междуэтажными перекрытиями, сильно наследил известкой на блистающем паркете Версальского дворца и, наконец, поднявшись еще на четыре этажа и открыв маленькую незаметную дверь, опять очутился рядом с мирно стоящим «пли-мутом»...

При третьей попытке проникнуть в обетованную землю «Трех стрельцов» он очутился в длинном коридоре, по обе стороны которого друг против друга находились совершенно одинаковые двери с прибитыми фанерными рамочками и вставленными в них листочками из ученических тетрадей. На листках в косую линейку были от руки написаны названия снимающихся фильмов. На других листочках, в клеточку, виднелись фамилии занимающих кабинет режиссеров и начальства, а на некоторых, уже чисто-белых, были начертаны таинственные слова вроде: «КЛНВЗОХ объединения «Звездочка», или «ВАРС 2/14 фотоцеха».

Чтобы освоиться с таинственной жизнью Десятой музы, Алексей медленно двинулся за стайкой экскурсантов, закончивших осмотр древнеримских портиков и колоннад и теперь со священным трепетом взирающих на знаменитые имена творцов и названия рождающихся шедевров. Экскурсией руководил старейший оператор студии Аркадий Доцентко, заваливший только что фильм в качестве режиссера и в ожидании нового сценария для очередного завала занявшийся общественно-просветительской деятельностью по просьбе дирекции.

Питухов пристроился в хвосте экскурсии и внимательно прислушивался к объяснениям Доцентко:

— Вот здесь группа лирического фильма «Весна до одури» режиссера Чирьёмухина по сценарию Дребеде-нева. Фильм предполагается снять новым методом — 26-ю камерами одновременно, за рекордно короткий для студии срок — полтора года. Картина принесет боль

шую экономию — в ней занято всего три актера: он, она и телефон.

Напротив фильм режиссера Михрютера «Я купил папу», острая сатира, рассказывающая о продажности католического духовенства. Группа сейчас в экспедиции, в Ватикане, где их очень тепло и дружески принимают тамошние кардиналы...

Фильм «Человек и завком» закончен для ВЦСПС. А вот еще заказной фильм — «Поллитрушка», об алкоголизме, для Минздрава, с участием трех популярных комиков — Внукова, Шереметьева и Домодедова. Они только что вернулись из поездки в Массандру, где провели две недели, входя в образы алкоголиков, и очень подружились с тамошними дегустаторами.

При последнем слове Алексей невольно вздрогнул, но тотчас же успокоился, сообразив, что коллеги из Массандры — деятели совершенно не его профиля...

Так как Доцентко до смерти надоели экскурсанты с их назойливым любопытством, то он сильно ускорил шаг, на ходу роняя скороговоркой:

— «Король и лень», мюзикл. В главных ролях Домодедов, Шереметьев и Внуков. «Алену ищут таланты», обозрение, режиссеры Иван и Наум Царевичи, главные роли — Шереметьев, Домодедов и Внуков. «Клуб знаменитых капиталов», политический памфлет в постановке Гнилорадовича... «Три стрельца» — приключенческо-исторический мюзикл, режиссер Ванадий Штаниш-ко...

При последних словах Алексей тихонько отстал от убегающей за Доцентко группы и в некотором замешательстве остановился перед дверью с заветной табличкой. Наконец-то! Он по-хозяйски рванул дверь и деловым шагом вошел. Комната оказалась совершенно пустой, и только какой-то тщедушный старикан стоя печатал одним пальцем на огромном, старом «Ремингтоне», занявшем весь подоконник.

Произошел следующий странный диалог:

— А где все? — спросил Алексей, вежливо поздоровавшись.

— Перезаписи не будет, зал не дали,— неожиданно громко, хотя и невпопад, ответил старикан.

— Я спрашиваю: группа где?

— Инкунабулы-то сожгли, что в Ленинграде одолжили!— заорал старик еще сильнее.

— Ничего не понимаю. Куда все девались?

— Говорите громче, я не слышу!

— Группа где?— не своим голосом завопил Алексей.

Приоткрылась дверь, и в щелку, в предвкушении

скандала, заглянули несколько человек из коридора. Алексей досадливо отмахнулся от любопытных и, закрыв дверь, написал печатными буквами на взятом с подоконника большом листе: «Куда девалась группа «Три стрельца»?

— Они только что переехали обратно в производственный корпус! — опять закричал старец.— Здесь уже новая группа!

— А вы кто такой?— опять написал Питухов, видя, что старик его не знает.

— Я с фильма о первопечатниках!— крикнул старик так, что задрожали оконные стекла.— Звукооператор!

Видя, что у глухаря ничего больше выяснить нельзя, Алексей, уходя в раздражении, сильно хлопнул дверью, каковой звук в сочетании с прощальным воплем старика, вызвал падение большой люстры, доселе одиноко покачивавшейся на покрытом разводами и подтеками потолке. Алексей в испуге опять приоткрыл дверь и увидел в щелку старикана, продолжающего как ни в чем не бывало стучать одним пальцем на «Ремингтоне». А вместо таблички «Три стрельца» на дверях снаружи таинственно появилась уже новая надпись, сделанная растекающейся зеленой краской: «Первопечатник Иван Федоров»...

Питухов без особых осложнений добрался до производственного корпуса. Но там опять начались затруднения. Среди бесчисленных прикрепленных к дверям листочков он никак не мог обнаружить заветных «стрельцов». Наконец, устав от расспросов и разглядывания дверных бумажонок, он заметил, что в одну из дверей беспрестанно входят и выходят рынды, сокольничие и бояре, судя по отсутствию бород, явно уже подчинившиеся знаменитому указу Петра. На дверях этих красовались сразу три бумажки: «Порок сердца», «Порог сердца» и, наконец, «Первопечатник Федоров», каковой листок, явно в спешке, не успела снять срочно переехавшая группа.

Алексей несколько помедлил у дверей — через минуту он должен напрочь позабыть о своем дегустаторском и жениховском прошлом. Сейчас он станет хоть на неделю, но молодым, талантливым мастером — Ванадием Шта-нишко. Как и с чего он начнет — еще не известно. Но, взялся за гуж...

Большая комната, в которую вошел наш герой, была разделена на три равных сектора будуарными ширмами с японскими белыми аистами. Слева толпилась кучка «хирургов» и «медсестер» в белоснежных халатах и шапочках, слушая объяснения громадного, заросшего черной шерстью детины — ассистента с картины «Порок сердца». В среднем секторе, занимаемом группой «Порог сердца», шла репетиция. У окна, понуро ссутулившись, стояла пожилая женщина со следами не ахти какой былой красоты и неаккуратного грима на горестном лице. За окном бушевал бьющий в стекла дождь, запланированный по сценарию и нежданно подгадавший к репетиции. Женщина, явно находившаяся в трагической ситуации (кадр № 607), молчала и переживала, согласно единственной разрешенной актерам системе. А рядом, сидя за убогим канцелярским столом, заваленным ведомостями на зарплату массовке, сидел знаменитый, также пожилой артист, загримированный, как обычно, под юношу и, ритмически потряхивая чубом, наспех приклеенным к плохо покрашенным в интенсивно желтый цвет остаткам былой шевелюры, задумчиво перебирал гитарные струны и вполголоса...

...Ах, как хорошо, дорогой читатель, морозным зимним вечером, вернувшись домой из кино, поужинать, выпить чайку, прилечь на тахту, закурить, закрыть глаза и задуматься. В комнате тишина, только чуть слыш

но тикают напольные часы Второго часового завода. Спокойно, уютно. И мерной чередой медленно проплывают перед мысленным взором смутные вереницы образов, неуловимые тени кинопризраков, проецируясь на экран памяти. Сколько их?.. Куда их гонят?.. Кто они?.. И Автор с напряжением старается уловить в неясных силуэтах давно знакомые и близкие черты...

Вот молодой вихрастый паренек с гитарой. Он поет задушевную простенькую песенку. Как давно это было!.. Но не исчез паренек, и не разбилась гитара. Множество других, подчас даже внешне непохожих на него пареньков подхватили незатейливый рефрен песенки и запели в десятках других фильмов эту интимную мелодию под тихие гитарные аккорды. И фильмы другие, и слова, и музыка вроде других авторов, но, чудится, что и паренек тот же самый, да и песня все та же. Родной мой, вихрастый друг! Жалко нам тебя, ведь лет этак, наверное, около сорока кочуешь ты по воле режиссеров по нашим экранам и не можешь никак допеть свою бесконечную песню. Вот уже и молодость наша прошла под твои ласковые гитарные переборы, а у тебя во всех твоих неприхотливых обличьях все тот же хрипловатый микрофонный голосок, и ты все поешь, и все о том же, милый, старый друг...

А вот и трагическая фигура пожилой женщины, стоящей у окна. А за окном... ну, конечно же, дождь! То моросящий, то проливной, то с градом, то сильными косыми струями (из брандспойтов) бьющий прямо в стекла. А женщина стоит не шевелясь, уставившись в одну точку, и думает свою горькую думу — ведь в жизни у нее большая трагедия. А дождь все пуще и пуще, и кажется, что плотная его сетка начисто закрыла титры многочисленных фильмов, где ты, несчастная страдалица, непрестанно маялась у тусклого окна под непрекра-щающийся шум искусственного дождя. Нет, не даны были тебе переживания в сухой летний денек или в зимний морозный полдень. Дождь и окно, окно и дождь. Вот твой унылый и вечный удел!..

А вот возникает и радостная картина: летней ночью по пустынной набережной большого города, взявшись за руки, бегут, пританцовывая, молодые влюбленные. Они только что окончили школу, и вся жизнь у них впереди. Сколько набережных и площадей, улиц и переулков в скольких картинах пробежали они! И в драмах, и в комедиях, и в исторических полотнах, и в мюзиклах... И хоть и артисты все время другие, и картины раз

ные, но для нас эта привычная сцена бесконечно дорога.

Спасибо вам, дорогие вы наши сценаристы и режиссеры, что не лишали нас много лет радости узнавания, радости увидеть еще и еще раз в ваших фильмах эти умилительные кадры!

А вот бежит другая влюбленная пара. Только за руки они взяться не могут — их разделяют деревянные заборы, чугунные прутья садовых оград и тюремных решеток, рыбачьи сети, колючая проволока и волейбольные сетки. И бегут они, милые, так рядом, разделенные преградой, каждая пара в своем фильме, страстно простирая руки друг к другу. Грохочет драматическая музыка советских композиторов, горят глаза и радуются режиссер с оператором: «Как здорово найдено!..»

Но что это? Там... В углу... Колышется, растет?! Ба, ба, да это медленно кружащиеся березы, волшебная выдумка оператора-мастера. Но кружение все сильнее, все быстрее, и вот уже, наплывая друг на друга, в бешеном вальсе кружатся и сосны, и клены, и липы — это коллеги оператора-первооткрывателя закружили каждый свой лесной участок, чтобы, не дай бог, не забыл зритель, что такое свежий прием и смелое новаторство!..

Много еще смутных призраков обступают Автора, и хочется собрать их всех, наших старых друзей, вместе: и паренька с гитарой, и оконную женщину, и ночных бегунов, и вальсирующие насаждения. Собрать и сказать проникновенно:

— Спасибо тебе, паренек с гитарой, пойди отдохни, небось, притомился, болезный, за сорок-то лет! Пора уж и на пенсию... А тебе, женщина у окна, можно было бы помаяться и в более сухую погоду... И вы, молодые бегуны, наверное, устали, запыхались. Так разбегитесь же в разные стороны, а потом, перейдя на мерный шаг, отправляйтесь прямо на студию — авось и для вас найдется что-нибудь поновее!.. Березам же, кленам и липам тоже пришла пора постоять прямиком, чуть-чуть укоризненно покачивая легкими кронами — дескать, ай-ай-ай, как нас закружили...

Свежий ветер дует в кинематографе, другие люди живут на экране, и нашим многолетним спутникам пора на заслуженный отдых. Спасибо вам за все! Давайте попрощаемся по-хорошему: жизнь идет вперед и не надо путаться у нее под ногами. А ежели признаться честно, за эти годы все вы порядком нам поднадоели...

Вот что пригрезилось однажды Автору в морозный зимний вечер...

...Задумчиво перебирал гитарные струны паренек и вполголоса напевал бархатным микрофонным баском простенькую задушевную песенку. По-прежнему лил дождь, у окна неподвижно стояла в трагической позе пожилая актриса. А за мутной пеленой ливня с трудом можно было разглядеть силуэты взявшейся за руки молодой пары, бегущей, разбрызгивая лужи, по студийному двору, явно спасаясь от настигающей ее тележки с оператором...

Алексей, быстро сообразив, что оба этих сектора к «Стрельцам» явно отношения не имеют, напустил на себя многозначительную задумчивость и прошел направо, где за одним небольшим ломберным столиком одновременно пристроились: директор группы Илья Муромец, крохотный, похожий на лемура человечек с огромными, обведенными чернотой усталости глазами; сценарист Лавсан Чудин-Юдин, чернобровый красавец, одетый по последней моде; два оператора-близнеца Федя и Коля Брюньоны, толстая бухгалтерша Поля Куликова и два забивающих козла пожилых рынды, по которым Алексей, собственно, и понял, что попал наконец в свой группу. Он приветственно помахал рукой, примерно догадываясь, кто есть кто,— его двойник Штанишко накануне довольно точно набросал словесные портреты своих соратников.

Директор встал навстречу мэтру, оказавшись еще ниже ростом, чем в сидячем положении.

— Мы горим, Ванадий Велемирович,— горестно промолвил он.— Внукова и Шереметьева забрал себе Петро Грацкий, новый директор «Поллитрушки». Нищенко настаивает, чтобы они через полчаса вылетели в Тур-ткуль. А наши новые декорации будут готовы только во вторник. Я убедительно прошу вас срочно поговорить с Густавом Эмаровичем. Я вас соединяю!

Алексей понятия не имел, кто такой Густав Эма-рович — в синодике главнейших имен, оставленном ему Штанишко, такой личности не значилось. Однако отступать было некуда. Он взял трубку и услышал веселый тенорок: -

— Здорово, старый ерник! Еще не очухался от третьегодняшнего? Правда, было лихо?

— Я, собственно, у вас...— начал было Питухов.

— С каких это пор мы на «вы»? Или тебя Зойка уже настроила? Но ты ей не верь, я ничего такого не говорил.

— Слушай, я насчет Внукова и Шереметьева...

— Подожди, старик. Скажи лучше, наша договоренность в силе?

— В силе, в силе,— успокоил собеседника Алексей.— Но вот Внукова и Шереметьева забирает Нищенко.

— А если в силе, то пришли мне сейчас хотя бы половину,— продолжал невидимый Густав Эмарович, явно совершенно не слушая Алексея.

— Так как же с этими двумя? Скажи, чтобы освободили...

— А если и половину сразу не можешь, то хоть полсотни.

— А то у нас декорация стоит...

— Или хоть четвертной, на худой конец.

— Так как же быть?

— Ладно, присылай десятку!

— А ты распорядишься насчет актеров?

— Черт с тобой, пятерку. Только немедленно. Душа горит. Договорились? Ну, бывай!

— Все в порядке?— спросил Муромец, оторвавшись от спора с бухгалтершей и увидев, что Алексей повесил трубку.

— Да ничего не в порядке,— сердито ответил Питухов.— Орет там про какие-то четвертные и десятки, а толку — никакого.

— Ладно, дайте-ка я сам.— И притянув к себе телефон, Муромец решительно набрал номер, и присутствующие услышали следующий диалог, вернее, монолог с короткими паузами:

— Густав Эмарович? Добрый день! Муромец Илья Семенович беспокоит. Ванадий Велемирович лично, я и вся группа убедительно просим вас отменить распоряжение о командировке Внукова и Шереметьева в Турткуль для досъемок у Нищенко. У нас простаивает декорация «Узилище Таракановой», мы выскакиваем из плана, лишаемся премии, студия остается без копейки на весь квартал... Ах, нельзя категорически?.. Ладно, тогда я сейчас подаю докладную в дирекцию о третьегодняшнем... А, вот это другое дело! Спасибо! Желаю здравствовать.

— Все в порядке, братцы, можно идти в павильон,— обратился Муромец к нетерпеливо ожидавшей группе.— Внуков и Шереметьев уже бегут в гримерную. Через полчаса можно начинать...

...Увы, дорогой читатель! Как это ни прискорбно, но Автору так и не удалось выяснить, кто таков этот могущественный Густав Эмарович, какую мзду он так настойчиво требовал от Питухова-Штанишко и почему он так внезапно изменил свое распоряжение после разговора с Муромцем. Извините Автора, но вряд ли мы на последующих страницах вообще столкнемся с этой загадочной фигурой. Хотя, впрочем, черт его знает!..

С треском отворилась входная дверь, и на пороге показался старик звукооператор с «Ивана Федорова», держа в обнимку свой «Ремингтон».

— Очищайте помещение!— дурным голосом заорал глухарь.— По распоряжению Густава Эмаровича мы переезжаем обратно!

Во всех трех секторах поднялся страшный шум, раздались возмущенные и недовольные возгласы. Хирурги из «Порока» угрожающе замахали стетоскопами и скальпелями, пожилая актриса из «Порога» оторвала горячий лоб от холодного оконного стекла, оставив на нем круглый отпечаток телесного грима, и гневно выкрикивала какие-то фразы, из которых можно было разобрать только: «Народная артистка», «Разрушается образ и состояние», «Пойду к самому» и «Константин Сергеевич говорил»...

— Пошли в павильон!— приказал Илья Семенович и быстрыми шагами двинулся к выходу, тесня локтями эвакуирующихся «хирургов» и «медсестер».

За директором стайкой потянулись все остальные деятели из «Стрельцов».



Интересное кино, Никита Богословский, 1990



смотреть Курьер фильм онлайн
смотреть Небеса обетованные фильм онлайн
смотреть Суета сует фильм онлайн