Глава 4


ГЛАВА

Среда (окончание)

15 ч. 30 м.— 18 ч. 27 м.

Вы, наверное, помните, дорогой читатель, те недалекие, но и не очень близкие времена, когда, условившись с приятелем о дружеской вечерней встрече, вы предлагали ему скромно поужинать в буфете № 3 от диетстоловой № 14 ресторана № 2 треста столовых и ресторанов Первоапрельского райпищеторга, а у вашего друга было контрпредложение — провести вечерок в шестом московском филиале кафе-столовой № 53 центрального ресторана при КЛОМС Суздальской железной дороги от городского треста вагонов-ресторанов Министерства торговли. В те времена и творческие объединения на киностудиях назывались тоже сухо, четко и официально — № 1, № 2, № 3 и так далее.

Время текло. Безвестные забегаловки стали узкоспециализированными. Бывшие перенумерованные предприятия приобрели точный локальный профиль. Появились «пельменные», «сосисочные», «блинные», «пирожковые», «чебуречные», «селедочные», конкурирующие между собой «белужьи», «осетринные» и «севрюжечные». Одно время появилась было «икорочная» с двумя филиалами — «паюсная» и «кетовая», но, не просуществовав и двух дней, срочно закрылась из-за нехватки сырья. В это же время названия объединений тоже претерпели некоторые изменения — их называли дружески

№ без существительных, по фамилиям худруков «Силь-вестровское», «Каздалевское», «Михрютерское».

Время продолжало течь. И вот уже городские улицы закованы в броню новых вывесо^: кафе «Звездочка», ресторан «Молодость», закусочная «Мечта», молочный бар «Космос», молодежное кафе «Экспериментальное». И по странному совпадению объединения на студиях начали носить такие же точно клички — появилась и «Звездочка» вместо «Сильвестровского», и «Молодость» вместо «Каздалевского», и «Мечта», и «Космос», и даже «Экспериментальное». И сразу на студиях стало как-то уютно, мило и непосредственно...

Директор творческого объединения «Звездочка» — Максим Федорович Напыщенко был принят на студию по протекции. Нет, не подумайте, ради бога, что в истории студии «Кинофильм» был хоть один случай назначения сразу на стрль ответственный пост по чьему-то личному ходатайству!

А было это так: папа Максима Федоровича, тогда еще юного Максимки,— сейчас уже не вспомню, то ли академик, то ли герой, то ли мореплаватель, — попросил директора «Кинофильма», своего школьного товарища Д. К. Ламанческого, «пристроить куда-нибудь моего балбеса, который после десятилетки не хочет продолжать образование, а только целыми днями что-то пилит, строгает, клеит и сколачивает». На каковую просьбу Ламанческий незамедлительно откликнулся, поскольку режиссерами, операторами и редакторами студия -была обеспечена на долгие годы вперед, а дельных работяг — столяров, плотников, слесарей, штукатуров, как всегда и всюду, не хватало. Таким образом, молодой Максим, сын академика (или героя, или мореплавателя) поступил плотником в бутафорский цех студии «Кинофильм» и весьма охотно там трудился.

Проработав на этой должности полгода, Максимка был срочно вызван в отдел кадров, где ему неожиданно предложили резкое повышение — пост директора творческого объединения «Звездочка», освободившийся вследствие перехода на режиссерскую работу его старейшего руководителя, товарища Горио (отца). Ошарашенный капризами судьбы, согласованными с отделом кадров, и соблазненный открывшимися перед ним перспективами, Максимка без особых колебаний согласился. Тут же, став Максимом Федоровичем, он, опираясь на бескорыстную помощь многочисленных замов, помов и консультантов, начал довольно исправно, не хуже других

директоров, исполнять свои новые обязанности. Шли годы. Начальство, видя его энергию и рвение, принялось постепенно подкидывать Напыщенко и другие должности. Так он стал, помимо родного объединения, возглавлять также находящуюся в штате студии эстрадную группу, оркестр легкой музыки, и замдиректорствовал в клубе шахматистов и в творческой мастерской кустарей-умельцев, изготовлявших из простой соломы изящные сувениры по заказу «Интуриста».

Так как все эти организации находились в разных концах города, то директора никогда и нигде застать было нельзя. Возложив все оперативные дела на помов и замов, он целыми днями сидел дома и всей душой отдавался любимому ручному труду, появляясь на студии только на худсовете объединения, где он обязан был председательствовать.

Заседание худсовета было назначено ровно на три часа дня. Около половины четвертого в пустом кабинете директора появился пышноволосый и седобородый стулонос — Трофимыч, у которого была должность, туманно обозначенная в штатном расписании как «ответственный исполнитель по приносу и уносу». Честно исполняя эту свою единственную работу, он самолично приносил в кабинеты директоров объединений, а потом относил обратно в специальную кладовую стулья и кресла, необходимые для размещения многочисленных членов многочисленных худсоветов. Это требовало больших затрат физической силы и немало времени — заседали ежедневно, с утра до вечера.

В начале пятого нехотя стали собираться члены худсовета, безропотно ожидая, как обычно, запаздывающее начальство. В пять с минутами появился наконец Напыщенко, с сожалением покинув родной дом, где осталась недоделанной детская табуретка для его младшенькой, Наташи.

— Мы собрались сегодня, друзья,— привычно начал Максим Федорович,— чтобы обсудить просмотренный вчера черновой материал фильма «Три стрельца». Если уважаемые члены совета позволят, мне хотелось бы сказать несколько слов первым.

Все присутствующие были поражены — обычно Напыщенко высказывался последним, в своих оценках, как правило, присоединяясь к мнению либо своего худрука, либо, при отсутствии такового, к мнению самого уважаемого из присутствующих деятелей.

Думаю, дорогой читатель, что на своем жизненном

пути вы никогда не сталкивались с таким оригинальным методом. Автор, во всяком случае, впервые узнал об этом явлении.

— Итак, дорогие друзья,— продолжал Максим Федорович, поднявшись с кресла и резким движением откинув назад лезущие в глаза и в рот прямые черные волосы.— Итак, мне хочется сказать несколько слов по поводу просмотренного вчера материала. Но так как меня срочно вызывают на репетицию оркестра легкой музыки и на разбор конфликта с «Интуристом» в творческую мастерскую соломенщиков, то я вынужден передать бразды правления нашему уважаемому худруку — Андрею Никитичу. А сам я надеюсь вернуться к концу заседания, чтобы, подведя итоги, закончить наше обсуждение.

И Напыщенно поспешно удалился, ободряюще кивнув собравшимся,— надо было торопиться — столярный клей, оставленный дома на газовой конфорке, мог, пожалуй, уже совсем выкипеть.

— Ну что ж, дорогие мои! Продолжим нашу работу,— сказал худрук Андрей Никитич, пересаживаясь на председательское кресло и плавно проведя ладонью по густой черно-белой шевелюре.— Первым, как обычно...

Вот что, дорогой читатель, Вы, наверное, обратили внимание, что Автор этой повести поначалу замахнулся на жанр сатирическо-приключенческий, чему в мировой

литературе есть немало блестящих образцов. Но как-то получилось так, что в процессе сочинения Автору почему-то пришла охота изображать не столько захватывающие дух сюжетные перипетии, а скорее, набрасывать шаловливым пером портреты и поступки разнообразных деятелей нашего славного кино, описывать прихотливые жизненные ситуации и давать бытовые картинки и зарисовки. Основной сюжет, между тем, движется крайне медленно. Настоящий Штанишко совершенно исчез со страниц повести, и судьба его неизвестна. Следует отметить также, что язык Автора неряшлив, встречаются нередко неуклюжие метафоры. Далеко не до конца прорисованы характеры, прямая речь персонажей обеднена, косноязычна и нивелирована. Ситуации то и дело переходят границы правдоподобия, гротеск и неубедительная гипербола превалируют над крохотными островками правдивого реалистического повествования. Фамилии действующих лиц нарочиты, рассчитаны на вызывание физиологического, утробного смеха. С таким, с позволения сказать, юмором мы давно знакомы по 16-й полосе «Литературной газеты», и это зубоскальство царит повсюду. Надуманными выглядят не только главные герои, но и персонажи побочные. Где не по праву самоуверенный Автор видел, например, в жизни, чтобы директор группы, уважаемый опытный хозяйственник, вдруг кончил ВГИК и перекинулся на режиссуру? Как это может быть, чтобы помреж Пуританская, ничтожная плаксивая девица, вдруг всерьез заговорила о реальной возможности поездки на Филиппины? И таких явных ляпсусов, оплошностей и огрехов можно найти буквально десятки, а, может быть, даже и сотни.

Все вышесказанное заставляет нас задуматься: а что вообще представляет собой это «произведение»? Пошлость и клевета на наше кино царит на страницах этого бездумного, халтурно написанного опуса. И решительно выступая против его опубликования, мы под конец, однако, ради справедливости не можем не отметить, что Автор не лишен, в отдельных случаях, некоторой наблюдательности, умения подметить интересную деталь, двумя-тремя штрихами, недоступными для заурядного бытописателя, очертить интересный характер. Задорная насмешка сквозит во многих сценах, написанных уверенной рукой мастера-комедиографа. Многие ситуации вызывают искренний смех. Повсюду рассыпаны милые шутки и каламбуры. Читая эту веселую повесть, так и

видишь перед глазами мастерски описываемых Автором персонажей. Любя своих героев, он умеет тактично и весело рассказать об их небольших недостатках, нисколько их, своих героев, не развенчивая. С доброй улыбкой следим мы за директором Ильей Муромцем, волевым, темпераментным руководителем. Это ведь так характерно для роста наших людей: не остановился на достигнутом, упорно учился — и вот уже имеешь право на самостоятельную постановку. Или портрет славной девушки, помрежа Пуританской, в наивных полудетских грезах мечтающей о далеких Филиппинах, где она, возможно, благодаря хорошим климатическим условиям сможет подлечить свой хронический насморк.

А что касается сюжета, то это не главное. Главное — это дать правдивое жизнеописание нашего кино и его полных творческой энергии и энтузиазма творцов. И мы надеемся, что многочисленные читатели от души посмеются над забавными приключениями героев этой веселой книги!..

...— Продолжим нашу работу,— сказал худрук Андрей Никитич, пересаживаясь на председательское кресло.— Первым, как обычно...

Одну минуту, дорогой читатель! Автор берет на себя смелость еще раз себя перебить, ободренный только что прочитанными вами высказываниями о своей работе, и еще раз пренебречь скоростным развитием сюжета с тем, чтобы беглыми штрихами набросать портрет только что принявшего на себя председательские полномочия худрука объединения «Звездочка». Времени это много не займет, зато читателю сразу станет ясно, с какими интереснейшими личностями приходится Автору сталкиваться, трудясь над этой повестью.

Андрей Никитич Сильвестров был знаменитым и славным мастером. В далекой молодости маленький, подвижный, как ртуть, черноглазый, с живым, постоянно меняющим выражение смуглым лицом, жгучий брюнет Андрюша покорял десятки толпившихся вокруг него поклонниц заразительным смехом, прекрасным исполнением под собственный гитарный аккомпанемент латиноамериканских песенок и увлекательными рассказами, в которых, несмотря на всю их фантастичность, не было ни слова выдумки. Но обаятельный Андрюша нимало не интересовался млеющими под его взглядом красотками и был безукоризненно верен своей законной супруге Лиде — пышной шатенке, скромной и милой женщине, к искусству никакого отношения не имеющей. Начав

свою деятельность в кино с самых низов, он довольно быстро прошел путь от простого статиста до ведущего режиссера-постановщика и, обладая неукротимой энергией, выпускал по две полнометражные картины в год, беспрестанно радуя зрителей своим высоким мастерством, оригинальностью и талантом. С возрастом его энергия не ослабела, и в свои зрелые годы, а потом и сильно пожилые, он увеличил выпуск годовой продукции до трех-четырех фильмов.

Сильвестров, всецело поглощенный творческой работой, терпеть не мог совещаний, заседаний, симпозиумов, форумов, ненавидел выступать, произносить речи, председательствовать. Худруком объединения он согласился стать только благодаря категорическому указанию высокого киноначальства. В общем, это был настоящий работяга, влюбленный в свое кровное дело и неизменно отказывающийся от всех предлагаемых ему зарубежных поездок, — в ранней молодости он побывал с одной киноэкспедицией в Люксембурге и с тех пор возненавидел заграницу.

Читатель может недоверчиво усмехнуться: «Где вы, дескать, видели, дорогой Автор, такого идеального кинодеятеля?..» Не будем скрывать, небольшие слабости у Андрея Никитича все же были. Вся студия беззлобно подсмеивалась над его давней, чисто символической, но горячей дружбой со всемирно знаменитым ирландским мюзикхолльным актером и режиссером Джеком Спенсером, с которым Сильвестров случайно мельком встретился в молодые годы во время своей люксембургской экспедиции и с тех пор оживленно вел одностороннюю пламенную переписку. И даже свою жену, очаровательную и кротчайшую Лидочку, ласково называл «Джекки» в честь нежно любимого далекого друга, чью выцветшую и замусоленную фотографию он десятилетиями таскал с собой и охотно всем показывал в доказательство реальности их многолетних тесных дружеских отношений.

И была еще одна невинная слабость у Андрея Никитича. С самых первых лет своей режиссерской деятельности во всех фильмах он снимал свою сестру Веронику. Какой бы фильм ни был — музыкальная ли комедия, политический ли детектив, историческое ли полотно,— Вероника Сильвестрова там неизменно присутствовала, если не в центральной роли, то хоть в крохотном эпизоде. Нет, ни в коей мере нельзя сказать, что такая родственная привязанность знаменитого режиссера шла во вред

нашему киноискусству. Напротив, Вероника Никитична была первостатейной актрисой, и ее присутствие во всех сильвестровских картинах в любом амплуа, в любой роли — от судомойки в помещичьем доме до генерала фашистской армии — благодаря обаянию и таланту актрисы всегда было украшением для фильма, и она заслуженно снискала всенародную любовь и популярность. Но беда была в том, что многочисленные коллеги Андрея Никитича, ссылаясь на его пример, без всяких к тому оснований заполонили экраны своими многочисленными родственницами, что для нашего киноискусства было далеко не так уж необходимо, а подчас и просто пагубно. К первооткрывателю же фамильного кино претензий предъявлять не приходилось — больно уж хороша была «сестра его творецкого», как посредственно шутили в студийных кулуарах.

Простите меня, читатель, за длинное отступление, но хотелось показать вам, какие встречаются у нас в кинокругах энтузиасты, бескорыстные работяги, истинные герои труда. А теперь поехали дальше...

...— Продолжим нашу работу,— сказал худрук Андрей Никитич, пересаживаясь на председательское место.— Первым, как всегда, имеет слово редактор фильма Александр Семенович Пуськин. Прошу!

— Хочете вы или не хочете,— начал по бумажке читать Пуськин, близоруко вглядываясь в заранее написанные строки,— а фильм начинает складываться. Боевитость режиссера позволила ему создать волнительные картины славного прошлого Руси. Наш друг, популярный французский артист Пьер Гидроль вылепил яркий образ бесстрашного Дартаняна. Уважаемая Вера Павловна (улыбка и поклон в сторону Говядиной) сумела вжиться в образ и возвеличить забитую сатрапами княжну. Музыкальные сцены поражают своим весельем, красочностью и исторической достоверностью. Чего стоит хотя бы, например, танец Малюты на Лобном месте, с блеском исполненный нашим несравненным мастером Юрием Шереметьевым. А каскадный дуэт Петра с наследником, где так эффектно сняты крупные планы плети!.. Я не говорю уже об удивительно стройно и распевно поющих палачах в сцене дыбы. И я уверен, что фильм этот с удовольствием будет смотреть наша молодежь. И не только!— убежденно добавил Пуськин и, залпом выпив стакан воды, продолжал, отложив в сторону листок с текстом: — Как мной уже было сказано, я уверен, что эту картину с удовольствием будет смот

реть наша молодежь! И не только. Как я уже говорил, я не говорю уже о своем впечатлении об отдельных эпизодах — распевно и стройно поющих палачах в сцене дыбы, а взять, к примеру, каскадный дуэт Петра с наследником, где так эффектно сняты крупные планы плети, о чем я уже говорил. А чего стоит, например, хотя бы танец Малюты на Лобном месте, как мне уже довелось заметить, с блеском исполненный нашим непревзойденным мастером Юрием Шереметьевым. А уважаемая Вера Павловна (улыбка и поклон в сторону Говядиной), как я уже отмечал, сумела вжиться в образ и возвеличить забитую царскими сатрапами княжну. Наш же друг, популярный французский актер Пьер Гидроль, вылепил, как мной уже было сказано, яркий образ бесстрашного Дартаняна. И, как я уже вам сообщал, боевитость режиссера позволила ему создать волнительные картины славного прошлого Руси. Как говорится, хочете вы или не хочете!

Произнеся этот яркий монолог, редактор прочитал по бумажке: «У меня все»— и сел, победно оглядывая собравшихся.

— Кто следующий?— спросил Сильвестров.

Воцарилось тягостное молчание. Выступать, собственно, было почти некому, так как весь остальной сегодняшний худсовет состоял на 95% из работников группы «Три стрельца», а все приглашенные члены, как обычно, не явились, поскольку совет работал на общественных началах. Исключением являлся только режиссер Пре-поганов из объединения «Молодость», аккуратно посещающий все заседания худсоветов всех объединений и так же аккуратно смешивающий с грязью любой обсуждаемый фильм, даже из числа тех, что впоследствии собирали полные кинозалы и получали высокие награды на многочисленных фестивалях.

Нарцисс Наркисович Препоганов был режиссер'ом-пауком. Подобно этому хищному насекомому, притаившемуся в темном уголке и пристально наблюдающему за беспечными полетами легкомысленной мухи с тем, чтобы молниеносно схватить беднягу и запеленать ее в липкие тенета, режиссер Препоганов долгие месяцы аккуратно посещал все театральные премьеры, внимательно прочитывал театральные рецензии и, наконец, единым безошибочным броском выхватывал самую жирную добычу — лучшую пьесу сезона, и в кабинетной тиши высасывал из нее все соки для своего очередного опуса.

Фильм, поставленный Препогановым по пьесе-жертве, был всегда несравненно хуже спектакля, хотя режис-сер-паук, рабски копируя все, даже малейшие детали театральной постановки, и приглашая сниматься тех же, что и в театре, актеров, неизменно получал высшие оценки при сдаче фильма начальству. Обиженные драматурги, режиссеры и директора театров пытались было жаловаться, но Нарцисс Наркисович буквально в течение нескольких часов заваливал редакции газет и журналов, а также все высокие инстанции таким чудовищным количеством ранее заготовленных опровержений, оправданий и контробвинений, что, несмотря на уверенность жалобщиков и правомерность их претензий, они, махнув рукой на похищенные режиссерские находки, испорченную репутацию драматурга и предстоящую горькую участь на театральных сценах преждевременно экранизированной пьесы, испуганно отступали...

Н. Н. Препоганов молча поставил на председательский стол портативный магнитофон «Грундиг», включил его и молча же сел рядом, выпятив паучье брюшко и уставившись на Сильвестрова неподвижным пустым взглядом.

— Смотрел материал,— услышали присутствующие скрипучий и сиплый голос Препоганова, искаженный вдобавок плохой пленкой и некачественной записью.— Впечатление ужасное. Смысла нет. Идеи тоже. Сюжет отсутствует. Герой бледен. Героиня тоже. Операторский брак. Режиссерская халтура. Образы смазаны. Декорации плохи. Полная катастрофа. План завален. Картину закрыть. Режиссера уволить. Директора судить. Катар горла. Нельзя говорить. Врач запретил. Выступление записано. После просмотра. Вчера мог. Сегодня молчу.— И вдруг магнитофон запел голосом Кола Бельды под большой оркестр: «Увезу тебя я в тундру», после чего спокойный женский голос сказал: «Передаем прогноз погоды на завтра. В районах Западной Сибири...»— и магнитофон, щелкнув автоматом, остановился.

В периоды простоя и выбора новой жертвы режиссер-паук был ярым общественником. Никакого катара у него не было, а была феноменальная лень и нежелание мыслить. «Стрельцов» он не видел, поскольку вообще никогда не смотрел чужих фильмов, а только участвовал в их обсуждении.

Группа оживленно гудела, собираясь дать резкий отпор хулителю, но тот жестом показал Сильвестрову на часы, развел в отчаянии руками — дескать, ни минуты

свободной,— схватил свой «Грундиг» и заспешил к дверям, ни на кого не глядя и ни с кем не прощаясь.

— Вряд ли есть смысл полемизировать с Нарциссом Наркисовичем,— успокаивающе поднял руку Андрей Никитич.— Возражений наших он уже не услышит, а мнения своего, как человек глубоко принципиальный, ни за что не изменит. Так что спорить с ним мы не будем, тем более что времени мало, а просто примем к сведению его высказывания.

Андрей Никитич, чтя заветы Христа, любил всех коллег без исключения, даже самых ярых врагов. А уж с этим типом и подавно не хотел ссориться.

— Ну, кто еще?— спросил председатель и выжидающим взглядом окинул кабинет.

Гудение прекратилось, все безразлично молчали. Сам худрук материала тоже не видел, но резюмировать немногочисленные выступления было нужно — без этого не получалось худсовета.

— Так, больше желающих нет,—констатировал он.— Тогда позвольте мне подвести итоги нынешнего заседания.— И начал, широко и добродушно улыбаясь:— Дорогие мои вы ребята! Вот смотрю я на вас и думаю: до чего же вы все, черти драповые, талантливы! И выросли вы в настоящих мастеров у меня на глазах. Ведь помню я вас еще такими!— и он отмерил от пола рукой небольшое расстояние, несколько превышающее нынешний рост директора «Стрельцов».— Помню, как вы делали еще первые шаги в нашем искусстве. Я, кстати, подробно рассказывал о всех вас, родные мои, своему другу Джеку Спенсеру во время нашей последней встречи...

Андрей Никитич совершенно забыл, что его последняя (она же и первая) встреча с великим ирландским комиком произошла в те времена, когда никого из присутствующих еще не было на свете, и толькоч малолеток Илюха Муромец спокойно лежал на печи в своей дальней деревеньке, совершенно не помышляя о будущей кинокарьере.

— И старина Джекки так заинтересовался моим рассказом,— продолжал худрук,— что зажегся желанием приехать к нам специально, чтобы с вами познакомиться. И, наверное, на днях осуществит свою заветную мечту. А вот и он сам!— и Андрей Никитич пустил по рядам замызганное фото молодого Спенсера.

— А теперь вот насчет вчерашнего материала... Ну что ж, можно сказать... по этому поводу... касатель

но материала... относительно него...— тянул худрук, мучительно соображая, как ему вывернуться, и вдруг радостно воскликнул, увидев входящего директора объединения:— А вот и Максим Федорович!

Напыщенко вернулся в прекрасном настроении — табуретка удалась на славу, оставалось только покрасить, — и занял председательское место, с готовностью уступленное ему Андреем Никитичем.

— Вот мы тут заканчивали подведение итогов обсуждения,— с облегчением сказал Сильвестров.— Я, знаете ли, уже опаздываю. Обед с итальянской делегацией, черт их побери. Категорически отказывался, ссылаясь на сегодняшний худсовет, но секретариат Союза заставил. До встречи, дорогие мои, талантливые!..— и, скорбно вздохнув, удалился, очевидно, мрачно размышляя на ходу о предстоящем обеде с ненавистными чужаками.

Для Максима Федоровича заключать обсуждения было плевым делом. Материал «Стрельцов» он, естественно, не видел тоже, но бодро начал:

— Мнения по поводу просмотренного материала, разумеется, никогда не могут полностью совпадать. Сколько людей, столько и мнений. Были, конечно, оценки как чисто вкусовые, так и дельные профессиональные замечания, к которым группе, безусловно, следует прислушаться. Ясно одно: работу над фильмом надо продолжать?— шепотом спросил он у редактора Пуськина и, когда тот утвердительно кивнул, уверенно добавил:— Работу над фильмом надо продолжать с учетом всех сделанных поправок и замечаний. И не забывайте, что «Молодость» спит и видит отобрать у нас знамя в третьем квартале. Так что за работу, товарищи! Спасибо вам за творческую помощь!— и вдруг спохватился, вспомнив об основах демократии: — Ванадий Велемирович, может, вы, как виновник торжества, хотите что-нибудь добавить?—обратился он к сидящему в уголке и молчавшему все заседание Питухову.

— Я хочу поблагодарить всех выступавших за дружескую доброжелательную критику. Все ваши замечания будут учтены и поправки сделаны. И мы постараемся выдавать продукцию еще лучшего качества и вкуса,— скромно заверил худсовет Алексей.— Чтобы не посрамить нашей марки перед потребителем!

Присутствующие добродушно улыбнулись на заключительную шутку, не зная, что точно такие фразы Питухов неоднократно произносил во время обсуждений

на дегустациях «Лимбургского живого» на родном сыр-заводе.

— Что у нас сегодня еще?— спросил Напыщенно, втайне надеясь, что это уже все и он еще до конца рабочего дня успеет покрасить дома дочкину табуретку.

— Есть у нас еще заявление поэта Ленского,— сообщил главный редактор объединения Родион Рассольников, чернобородый, с грустными глазами брюнет, похожий на писателя Гаршина.— Разрешите зачитать?

— Товарищи, товарищи, куда же вы? Подождите, еще не конец!— обратился Напыщенно к начавшим было расходиться членам худсовета.— Посидите немного, это же наше общее дело!— И деятели нехотя вернулись на свои места, а Рассольников начал монотонное чтение, по ходу поправляя в заявлении поэта грамматические ошибки тонким фломастером.

ГЛАВНОМУ РЕДАКТОРУ ОБЪЕДИНЕНИЯ «ЗВЕЗДОЧКА»

От поэта-песен ника Владимира Ленского ЗАЯВЛЕНИЕ

Три месяца тому назад я был приглашен режиссером-постановщиком Ванадием Штанишко для написания текстов песен, хоров, былин, сказаний и куплетов для фильма «Три стрельца». Я с удовольствием согласился, тем более что с композитором фильма С. Суваевым мы давно творчески связаны.

Несколько написанных нами номеров мы уже сдали, они были записаны на пленку с оркестром и певцами, и под эти фонограммы сняли ряд сцен.

Но вот с центральной песенкой Дартаняна и трех друзей произошла возмутительная история. Как вы знаете, при совместном песенном творчестве поэта и композитора основным методом является так называемая «рыба», то есть, композитор, написав заранее музыку, проигрывает ее поэту, а тот записывает какими попало словами ее ритм, с тем чтобы впоследствии написать настоящие стихи в таком же точно размере.

Записав «рыбу» для песенки Дартаняна, я, немало потрудившись, сочинил прекрасный лирический текст, имеющий все основания стать «шлягером», и срочно уехал на свои творческие вечера в Ростов, оставив стихи жене для передачи на студию. Каково же было мое негодование и возмущение, когда по возвращении в Москву я, прослушав записанную песню, обнаружил,

что там звучат не мои стихи, а ошибочно пересланная женой на Студию черновая <грыба». Но это еще полбеды, этот номер можно было бы и переписать, но в мое отсутствие композитор Суваев передал фонограмму для рекламы фильма на радио, где эта «рыба» начала уже широко исполняться и, судя по многочисленным письмам радиослушателей, приобрела огромную популярность.

Я прошу объединение разобраться в этой вопиющей истории, бросающей тень на мое безупречное литературное имя, строго наказать виновных, а также извиниться передо мной на страницах газеты «Культура и быт».

Вл. Ленский, Переправкино, июнь 73 г.

— Как это могло произойти?— спросил не любивший таких скандальных историй Напыщенно.— Как же не доглядели? А кто принимал песню?

— Ваннадий Велемирович тогда был в Меньшове, переделывал сцену у Бирона,— заступился за оробевшего было Питухова Муромец.— Мы с Пуськиным принимали и утверждали текст. Да ничего такого страшного нет. Это, конечно, не Рождественский, но с музыкой и в исполнении Трюшкина звучит очень неплохо. Борис Феофанович, вы у нас мастак, напойте, пожалуйста!— обратился он к звукооператору Клею.

Клей, торопящийся на перезапись, но решивший похвастать своим прекрасным слухом и неплохим бари-тончиком, ломаться не стал и довольно чисто запел:

Мы едем, едем, едем В какие-то края.

Отнюдь не на велосипеде,

А так, как я.

Ля-ля-ля-ля.

Ля-ля-ля-ля!

А так, как я.

Туда беспрестанно летит любовь моя!

ПРИПЕВ:

Мы веселые ребята,

И для вас Еще раз

Заиграет наш джаз,

А вы пуститесь в пляс.

Поскорей на нас посмотри,

Нас, товарищей, три.

Та-ра-рам, та-ра-рам,

С губ помаду ты сотри И смущенность свою побори,

Подружку за руку бери!

Мы любим, любим, любим Хорошее вино

И время зря мы не погубим,

Ходя в кино.

Ля-ля-ля-ля,

Ля-ля-ля-ля!

Ходя в кино.

Ведь песня-подруга нужна нам все равно! ПРИПЕВ.

— Ну что ж,— сказал Рассольников, когда пение было окончено.— Ничего такого крамольного я здесь не вижу. Песня как песня. И мотивчик шлягерный, сразу запоминается, недаром на радио она уже привилась. А насчет велосипедов, джаза и кино, так это даже интересно — неожиданный прием перекидки в современность, так сказать, попытка посмотреть на наши времена теми глазами. Не понимаю обиды Ленского, ведь «рыба», в сущности, это первый вариант. А подчас бывает, как мы знаем, что именно первый вариант оказывается наилучшим. Так здесь, видимо, и произошло. А с Ленским я сам поговорю, успокою его,— добавил Рассольников.

— А нельзя послушать вариант, на котором настаивает автор?— спросил Напыщенно, который хоть и торопился домой на покраску, но совести окончательно не потерял.

Так как Клей, отказавшись снова петь, убежал на перезапись, Пуськин взял приложенный к заявлению Ленского текст песни и деревянным голосом прочитал:

Вороне некий стольник Послал голландский сыр.

Ворона каркнула довольно На целый мир.

Ля-ля-ля-ля,

Ля-ля-ля-ля,

На целый мир.

Люблю вас, Людмила, всегда ты мой кумир! ПРИПЕВ:

Мы веселые стрелочки,

Едем вдаль,

Прочь, печаль,

Пусть пуляет пищаль!

Нам прошлого не жаль!

Мы кокошник вчетвером У врага отобьем,

Та-ра-рам, та-ра-рам,

И царице его привезем,

И с победой мы придем,

Вернувшись в свой родной дом.

Сыр выпал из вороны И упорхнула та!

Сияет ярко, как корона,

Моя мечта!

Ля-ля-ля-ля,

Ля-ля-ля-ля,

Моя мечта!

Люблю вас, Людмила, открывайте ворота! ПРИПЕВ.

— Да нет,— недовольно сказал Рассольников, когда чтение закончилось.— Никакого сравнения! Конечно, первый вариант ярче, лучше, талантливей. И потом — лобовая тематика тут неуместна, песня не должна опираться на конкретные сюжетные детали фильма, а быть его эмоциональным подкреплением, чтобы впоследствии, слетев с экрана, зажить самостоятельно. Думаю, судя по прослушанному первому варианту песни, жизнь ей предстоит долгая и счастливая. А во втором варианте, на котором так бездумно настаивает Ленский, локальная тема поисков кокошника приземляет мелодию, обрезает ей крылья. Так что, если не возражаете, оставим «рыбу», которую поэт так легковесно и легкомысленно очернил.

Голодный худсовет быстро согласился с главным редактором, и Напыщенко, тепло поблагодарив собравшихся, закрыл заседание и отбыл домой на покраску...

Алексей с соратниками шел по длинному коридору нового корпуса. Двери в кабинет товарища Каннибаль-ченко, директора объединения «Молодость», были распахнуты настежь — там, в густых клубах табачного дыма, заседал худсовет по фильму «Весна до одури».

У кабинета Алексей несколько задержался — оттуда четко доносились рубленые команды, как ему показалось, чем-то уже знакомые: «...План завален... Картину закрыть... Режиссера уволить... Директора судить...»

Любопытствуя, Питухов заглянул в дверь. Сквозь табачную пелену он с трудом разглядел контражурный силуэт Нарцисса Препоганова, неподвижно сидящего рядом с директорским столом, на котором крутился грундиговский магнитофон...

И уже в конце коридора, догнав своих коллег, Алексей услышал еле доносившийся обаятельный колабельдын-ский баритон: «Увезу тебя я в тундру!..»



Интересное кино, Никита Богословский, 1990



смотреть Курьер фильм онлайн
смотреть Небеса обетованные фильм онлайн
смотреть Суета сует фильм онлайн