Глава 5


ГЛАВА

Четверг

9 н. 00 м.— 11 ч. 20 м.

Странным человеком был директор студии «Кинофильм» Димитрий Кондратьевич Ламанческий. Симпатичным, но странным. По профессии он был, естественно, не кинематографистом, но искусства не чуждался сызмальства — в ранней молодости долгое время состоял администратором духового секстета Горскогорской филармонии, одновременно исполняя в этом ансамбле партию валторны. Природная сметка, законченное среднее образование и бьющая через край энергия сослужили свою службу, и он, недолго задержавшись на промежуточном посту филармонического директора, отбыл по вызову в Москву, полный радужных надежд.

Довольно быстро поднимаясь по иерархической лестнице, увеличивая раз от разу размеры своих служебных помещений, он, наконец, попал в огромный директорский кабинет студии «Кинофильм», поскольку предыдущий директор ушел на более или менее заслуженный отдых.

Но отнюдь не служебная биография характеризует Димитрия Кондратьевича как человека странного,— биография такого рода для кинематографических директоров дело обычное. Странность Ламанческого заключалась в его хобби. Будучи убежденным и закоренелым холостяком, он всю свою накопившуюся за

долгие годы любовь и нежность отдавал многочисленным животным и птицам, живущим вместе с ним в его большой запущенной квартире.' Нет, это не были обычные собаки, кошки и канарейки. Представители фауны, населявшие квартиру Ламанческого, не входили в традиционную обойму домашних друзей человека, «братьев наших меньших», а скорее относились к тем зоологическим видам, группам и отделам млекопитающих, пернатых и земноводных, прибытие которых в зоопарк в качестве уникумов обычно сопровождается восторженными заметками зоологов в вечерних газетах. Среди многочисленных обитателей его домашнего зверинца были, например, гигантский муравьед, розовый фламинго, гиббон, варан, австралийская утконосиха, карликовая зебра. Гордостью Ламанческого был медведь-панда Евлампий, четвертый из имеющихся в зоопарках мира экземпляров этой породы. А неразлучным другом был любимец хозяина — средиземноморский омар, которого Ламанческий назвал поэтичным именем Шариф.

Вся эта живность круглые сутки выла, пищала, вскрикивала, свистела, скрипела, шипела, щелкала, шелестела, жрала, пила и испражнялась в многочисленных клетках, загонах и вольерах, а то и просто на паркетных и линолеумных просторах навечно загаженной квартиры.

Со всей этой разношерстной компанией очень ловко управлялись две старухи близняшки Марфа и Марта, нянчившие нынешнего директора студии в его далеком детстве.

С некоторыми из своих подопечных Ламанческий пытался было прогуливаться в домовом скверике, но возбуждение, которое эти вылазки вызывали у дворовых мальчишек, а также активное противодействие соседей и их многочисленные жалобы в официальные инстанции заставили его прекратить сенсационные променады. Один только раз пришлось силком протащить на поводке муравьеда в собачьем ошейнике в ветлечебницу напротив: бедняга за неимением муравьев обожрался пищевым эрзацем — рыжими тараканами. Нежелание животного мирно идти на поводке объяснилось впоследствии очень просто — ошейник ему по ошибке надели на хвост.

Не имея сил хоть на минутку полностью оторваться от своего звериного мирка, Ламанческий, чтобы не потерять с ним кровной связи, постоянно носил с собой любимца — омара Шарифа — в специальном полирован-

ном ящичке красного дерева работы умельца — подчиненного Максима Напыщенко. Ровно три раза в день Димитрий Кондратьевич выпускал омара погулять и кормил его тухлятиной, помещавшейся в специальном отделении напыщенковского изделия.

Второй и тоже безобидной странностью директора было постоянное ношение старомодного пенсне. Пристрастие совершенно необъяснимое, так как, помимо его явной архаичности, приспособление это было предельно чужеродным на простом, чисто деревенском лице его обладателя.

А вообще-то Димитрий Кондратьевич был человеком хорошим, хотя и несколько слабовольным, каковым качеством частенько пользовались его подчиненные...

Ровно в девять утра директор студии «Кинофильм» Димитрий Кондратьевич Ламанческий с полированным ящиком, вместо портфеля, под мышкой, грузной походкой, слегка припадая на левую ногу, проследовал в свой кабинет. На зеленом сукне стола его уже ждали аккуратно разложенные секретаршей Зиной разноцветные папки с новыми сценариями, текущей корреспонденцией, выездными делами из отдела кадров и рецензиями прессы на продукцию «Кинофильма». Сегодня день предстоял сложный — надо было положить конец газетному скандалу по поводу выпуска фильма «Девушка с дедушкой», просмотреть материал фильма «Я купил папу», затем — назначенный загодя большой худсовет, прием иностранной делегации, а вечером — торжественное закрытие сезона во Дворце кино.

Димитрий Кондратьевич сел за письменный стол, пригладил редеющую рыжую шевелюру и со вздохом

придвинул к себе лиловую папку с делом о «Девушке с дедушкой». За спиной директора весело подмигивали солнечными зайчиками застекленные витрины с тускло мерцающими в них матовым металлом статуэтками — призами, полученными на международных фестивалях. Тут были золотые пингвины и серебряные удоды, латунные тапиры и титановые росомахи — все те высокие награды, которым следовало бы храниться у тех, кому они причитались,—у режиссеров, оператор<?р, актеров. Но призы эти по никем не утвержденной традиции были безоговорочно изъяты у их законных, инертно молчавших владельцев и десятилетиями украшали директорский кабинет.

В одной из витрин, заготовленной загодя, но пока пустующей вследствие несколько затянувшегося затишья в поступлении призов, хранилось личное имущество директора — стояли резиновые болотные сапоги, лежал патронташ и висело старенькое охотничье ружье — гуманное отношение Ламанческого к представителям животного мира отнюдь не распространялось на подмосковную фауну.

Ламанческий еще раз вздохнул и углубился в страницы кляузного дела. Первой в папке лежала вырезка из газеты «Культура и быт»:

«Уважаемый т. Редактор!

На экраны нашего города вышла новая музыкальная кинокомедия «Девушка с дедушкой» производства киностудии «Кинофильм».

Нет слов, чтобы описать то возмущение, которое охватило нас, когда мы посмотрели эту картину. Косноязычный, убогий сценарий, сдобренный плоскими шутками столетней давности, ужасающая игра любимых нами по прошлым фильмам актеров, беспросветно пошлая музыка, серая, невыразительная работа оператора — все это заставляет нас гневно требовать у студии ответа, кто виноват конкретно в том, что на экраны выпущена вопиющая халтура, компрометирующая любимый кинозрителями жанр?

Пора, наконец, положить конец этому безобразию!

Все кинозрители города Горскогорска».

Следующим было письмо в редакцию сценариста Пирожкова, напечатанное в другом номере той же самой газеты:

3 -Митс-ресиое кино

«Дорогой тов. Редактор!

Не могу не присоединиться к справедливому письму кинозрителей города Горскогорска, опубликованному в Вашей газете.

Я пожилой, опытный, талантливый сценарист, за всю свою сознательную жизнь написавший большое количество сценариев типа «Девушка с дедушкой». Мною и на этот раз было написано интересное, брызжущее юмором произведение, расцвеченное искрометными шутками и изобилующее смешными положениями.

Но, к сожалению, мои надежды на результаты не оправдались. Немолодой, но самоуверенный режиссер А. Доцентко, совершенно не знающий специфики кино, да и к тому же, вдобавок, лишенный таланта и юмора, изуродовал и перекроил до неузнаваемости плод моего вдохновения. Выброшены целые эпизоды, например, очаровательная сцена Веры с Торокановым, построенная на своеобразном мягком юморе:

«Вера. Что ты такой грустный, Тороканов?

Тороканов. Живот болит.

Вера. А я думала, что твоя теща, выздоравливает!»

Затем без моего разрешения имя героя Кирилл было изменено на Кузьма, так как режиссеру, по его уверению, не удалось найти актера, хорошо выговаривающего буквы «р» и «л».

Не желая занимать внимание читателей Вашей газеты вопиющими примерами режиссерской безграмотности и недобросовестности, я выражаю возмущение также позицией директора студии тов. Ламанческого, санкционировавшего выпуск этого бездарного фильма, исказившего мой глубокий замысел и сведшего на нет мою талантливую работу.

Сценарист Н. Пирожков».

Третья вырезка была письмом известного уже читателю режиссера А. Доцентко, также напечатанным в одном из последующих номеров той же газеты:

«Милый товарищ Редактор!

Целиком соглашаясь с оценкой картины «Девушка с дедушкой», данной в письме зрителями города Горскогорска, я хочу раскрыть глаза читателю на истинных виновников печального происшествия с этим фильмом.

Директор студии тов. Ламанческий, пользуясь моей неопытностью, беззащитностью и слабым характером, насильно навязал мне халтурный, низкопробный сцена

рий. Я неоднократно отказывался от этой работы, но под давлением снял фильм, стараясь по ходу дела дотянуть и дожать сценарий, очистив его от словесной шелухи и драматургического мусора. Несмотря на то, что сценарист и директор давили и жали на меня, мне удалось создать интересное, новаторское произведение, не имеющее успеха у зрителей исключительно благодаря халтурному сценарию, плохой игре актеров, невыразительной работе оператора и пошлой музыке.

Режиссер Аркадий Доцентко».

— М-да, вот так история,— недовольно пробормотал Ламанческий, закончив чтение вырезок,— надо как-то с честью выходить из положения.

Придвинув к себе лист меловой бумаги с маркой студии — памятником Тимирязеву — Димитрий Кондратье-вич начал писать опровержение в редакцию, нервно покусывая шариковую ручку:

«Глубокоуважаемый тов. Редактор!

Полностью присоединяюсь к оценке фильма «Девушка с дедушкой», данной на страницах вашей газеты. В своем письме я хочу указать на конкретных виновников...»

— Простите, Димитрий Кондратьевич,— перебила его вошедшая, как обычно, без стука секретарша Зина.— Половина десятого. Надо начинать прием — уже многие ожидают. И потом,— она кивнула в сторону полированного ящичка,— ему пора гулять.

— Ах, да, верно!— спохватился Ламанческий.— Через три минуты буду готов!

Отложив в сторону незаконченное письмо, он открыл маленьким ключиком шкатулку* и выпустил омара на волю. Тот некоторое время поползал по сукну письменного стола, отдаленно напоминавшего ему своим цветом родные средиземноморские заросли, а затем схватил обеими клешнями незаконченное директором письмо в редакцию и с треском разорвал его пополам, после чего неподвижно притаился в тени настольного календаря.

«А может, животное и право?— подумал Ламанческий.— Не надо этих постыдных писем. Лучше-ка я...»

Он не успел додумать — в кабинете открылась дверь, и на пороге появился худой, со всклокоченными кудрями на маленькой грушевидной головке Венедикт Шагренев-Кожин, один из лучших операторов «Кинофильма».

— А, Венедикт Бенедиктович, дорогой мой! Доброго здоровьичка! Заходите, садитесь. Рад, бесконечно рад!— встав навстречу знатному посетителю, обрадованно заговорил Ламанческий.— Какие творческие планы?

— Димитрий Кондратьевич! Товарищ директор!— глухим голосом взволнованно заговорил Шагренев-Кожин, прижимая обе руки к сердцу.— Я пришел к вам как человек к человеку. В ваших руках моя дальней: шая судьба. Я хочу снимать картину!

— О чем разговор!— радостно воскликнул Ламанческий.— Вы, как один из наших корифеев-операторов...

— Да, нет, вы меня не поняли,— перебил его Шагре-нев-Кожин.— Я хочу ПОСТАВИТЬ картину. Говоря откровенно, я никогда не любил свою профессию. Объективы там, контражуры разные, панорамы — это все не для моей мятущейся души. Вот режиссура — это да! Отдать всего себя, без остатка, раствориться целиком в высоком искусстве. Дать народу то, что народ этот ждет от нашего кино — вот цель моей жизни!

— Венедикт Бенедиктович, голуба, а вы справитесь?— с некоторым сомнением спросил Ламанческий.

— Димитрий Кондратьевич, голуба, помилуйте! Всю жизнь на съемочной площадке. И все время рядом с режиссерами. Крупные планы — кр. пл. Затемнение — зтм. Монтаж. Система Станиславского. Психологическое раскрытие образа... Это все, можно сказать, свое, родное!..

— Ну, что ж, голуба, уговорили,— после небольшого раздумья сказал Ламанческий.— Уж если вы так настаиваете,— действуйте. Скажите там, чтобы подобрали какой-нибудь сценарий похлеще... И чтобы прика-зик подготовили, завтра подпишу, и с богом, за работу!

— Спасибо!— опять прижав обе руки к сердцу, поклонился Шагренев-Кожин.— Великое русское спасибо!

Ламанческий ободряюще улыбнулся и, простившись, слегка шевельнул переносицей. Падающее пенсне, сверкнув на солнце, очутилось было в мягкой ладони директора, но немедленно вернулось обратно на свое место, поскольку в дверь ворвался без доклада рыжий сорокалетний детина, тотчас же бухнувшийся на колени посреди кабинета.

— Кондратьич, родной, на коленях прошу, дай поставить фильм! Мечта моей сирой жизни — дать народу то, что народ...— запричитал с колен детина, умоляюще протягивая руки к Ламанческому.

— Простите, что-то мне ваше лицо не знакомо. Вы кто будете?— поинтересовался директор, немало удивленный прямолинейностью просьбы и формой ее изложения.— Что-то я вас не припоминаю...

— Из постановочного цеха мы, декорации ставим. Но не по душе нам декорации эти. То ли дело — картины ставить! Мне режиссуру подавай, вот мое призвание! Не погубите, товарищ директор, дайте картиночку! Жена, детки малые!..— по-бабьи заголосил проситель и вдруг изменил интонацию на заговорщицкий полушепот:— А я вам за это экономию в девяносто процентов сметы сделаю. И картинку за две недели сварганю!— после чего опять завыл, обращаясь теперь к внимательно слушавшему омару:— Дайте фильмушечку, не пожалеете, Христом-богом прошу. Землю буду рыть!

— Слушайте, а вы... это... того... справитесь?— немало растерявшись от энергичного натиска постановщика декораций, спросил Ламанческий.— Ведь режиссура это дело сложное...

— Я-то? Подумаешь, делов! Артистов получше пригласим, оператора наладим — и снимай себе за милую душу!

Некоторое время директор, побежденный логикой просителя, молчал, опустив голову, в раздумьи теребя дужку пенсне и временами исподлобья посматривая на Шарифа, как бы прося совета. Наконец, омар явно одобрительно зашевелил клешнями. Директор перевел взгляд на все еще коленопреклоненного псетителя и, вздохнув, произнес:

— Ну, что ж, голуба, уговорили, попробуем. Скажите там, чтобы сценарий вам подготовили.

— Душевное спасибо, благодетель!— растроганно поблагодарил новоиспеченный режиссёр, живо поднявшись с колен и отряхивая с затрепанных брюк застарелую ковровую пыль.— Премного благодарен вам! Век буду бога молить!

— Да, кстати, а фамилия ваша как?— поинтересовался Ламанческий.

— Мое-то? Лямзин мое фамилие. А звать Петя,— уже совсем весело ответил тот и, чтобы доставить удовольствие директору, ласково пощекотал шейку омара, на что животное довольно завертело усами.

— Ладно, Петя, в добрый час! Да, вот еще что, голуба,— остановил Ламанческий посетителя, бодрым шагом направляющегося к выходу.— Жизнь знаете?

— Кондратьич, голуба! Я то?!— воскликнул Лямзин, отчаянно всплеснув руками.

— То-то! Ну, действуйте, голуба!— и директор ободряюще кивнул ему вдогонку.

Омар, прощаясь, приветственно взмахнул клешней.

Только режиссер-дебютант Петя успел выйти из кабинета, как в двери бочком протиснулся маленький седой старичок в синих нарукавниках, с аккуратным прямым приказчичьим пробором и слезящимися голубенькими глазками. Мелко семеня, старичок подошел к директорскому столу, старомодно поклонился и, скрипнув ревматическими коленками, совершенно утонул в огромном поролоновом кресле.

— Димитрий Кондратьевич, подпишите, пожалуйста, чек. Мне в банк за зарплатой,— тоненьким сиплым голоском попросил старичок, протягивая Ламанческому обтрепанную чековую книжку.

Директор смотрел на нового посетителя, как бы его не видя, и сосредоточенно шевелил губами, явно обдумывая что-то серьезное. Пенсне сиротливо лежало на лиловой папке с делом о «Девушке с дедушкой», временами ярко вспыхивая от пляшущих по нему солнечных зайчиков.

Шариф, тихо шелестя попутными бумагами, незаметно дополз до края стола и мягко шлепнулся на ковер, неподвижно застыв у ног своего любимого хозяина. Наконец Ламанческий, явно приняв важное решение, резко прервал свои размышления, облегченно вздохнул и обратился к смирно сидящему напротив него старичку:

— А вот вас-то мне и надо, Тристан Ефремович! Хорошо, что зашли. Значит так: вы теперь уже режиссер. Что это вы на меня так страшно смотрите? Не прикидывайтесь, не прикидывайтесь, от меня ничего не скроешь! Знаю прекрасно: чек — это предлог, а сам постановочку захотел! Ну, что ж, я не прочь. Год-ков-то вам, голуба, сколько?

— Да уж скоро семьдесят. Но, право, Димитрий Кондратьевич, голуба...

— Ну что же, вот и отлично! Значит, и жизнь знаете, и все у вас еще впереди. Как говорится, терпи кассир, режиссером будешь!

— Да ведь я...— робко пытался возразить старичок.

— Не скромничайте, Тристан Ефремович! Подумаешь, делов — режиссура! Мизансценки там, монтаж, раскрытие образов, кр. пл., зтм., — ничего такого особенного,

справитесь, не маленький. Так что, голуба, быстро подбирайте "съемочную группу. Правда, трудновато вам будет людей-то найти: весь народ в режиссуру разбежался... Да, вот еще: сценарий перед постановкой не забудьте прочитать, а то потом путаться будете, они у них там в сценарном отделе навалом лежат, хватайте любой и — к творческим победам!— закончил директор и проводил пошатывающегося и ошалевшего от удивления и испуга кассира-режиссера к выходу, одобрительно похлопывая его по узким плечам. Омар сопровождал хозяина, крепко вцепившись в его штанину.

На столе голубоватым огоньком вспыхнула долго тлевшая папка с «Девушкой» — солнечные зайчики вот уже полчаса настойчиво атаковавшие директорское пенсне, сделали свое дело согласно с законами оптики. Ламанческий, чертыхаясь, погасил занявшийся было пожар, отцепил от штанины омара, давшего сигнал SOS легким покусыванием хозяйской щиколотки, посадил его в ящик и вызвал секретаршу Зину.

— Давайте следующего!— весело приказал он.

Кто бы теперь ни появился, о чем бы ни заговорил, директор твердо знал, какое решение ему следует принять...



Интересное кино, Никита Богословский, 1990



смотреть Курьер фильм онлайн
смотреть Небеса обетованные фильм онлайн
смотреть Суета сует фильм онлайн