Глава 6


ГЛАВА

Четверг (Окончание)

18 ч. 30 м. — 23 ч. 45 м.

В помещении Дворца кино всегда по вечерам горели яркие огни. Например, должны были показывать фильм молодого тарабумбийского режиссера с трудно произносимой фамилией, и потому любители кинематографа и почитатели тарабумбийского таланта осаждали вход во Дворец. Уже на ступеньках перед стеклянными дверями стояли черные трагические фигуры, которые никогда не могли договорить до конца фразу: «Нет ли у вас лишнего билетика?», так как их прерывали словом: «Нет!», как только они успевали произнести «Нет ли...». Да и действительно, у половины людей, непрерывным потоком вливающихся во Дворец кино, не было не то что лишнего билетика, но и совсем никаких билетиков не было.

С решимостью, порожденной отчаянием, они подходили к окошку администратора и с напором говорили:

— Здрасьте! На Бизюкина два билета есть?

— Нет, — честно говорили им. — Нет у нас билетов на Бизюкина.

— Я с вами в смысле на того Бизюкина, который от Матырина!

— Не знаем мы никакого Матырина!

— И Фридмана не знаете?! — громко изумляется жаж

дущий, призывая в свидетели этого вопиющего безобразия всех стоящих в вестибюле. >

— Фридмана знаем, но он уже давно прошел.

— Вот мне к нему и надо! — настойчиво говорит поклонник кинематографа, как отечественного, так и та-рабумбийского. За руку он держит жену, невесту или просто еле знакомую, как правило, очень высокую, худую, в дубленке и пышной шапке, из-под которой выплывают пережженные перекисью неестественно желтые волосики. Она хлопает гигантского размера глазами и, видать, ничего не соображает...

Но как бы там ни было, процентов тридцать из «настойчивых» попадает во Дворец кино. И не беда, что им в зале не найдется места, что фильма тарабумбийского режиссера с тропическим именем они не посмотрят — их влечет во Дворец кино совсем другой интерес.

В самом помещении Дворца кино людно и накурено. Первое, что бросается в глаза, — человек неопределенного возраста в замшевой курточке, который изящным жестом достает пачку «Марлборо» и, вынув из нее сигарету, закуривает. Если приглядеться внимательней, то на сигарете явственно проступят знакомые слова «Столичные», «Ява».

Само фойе Дворца полно народу — и первый этаж, где вешалки, и второй этаж, где кафе, паркет, масса натыканных повсюду мраморных колонн и гигантский витраж известного тарабумбийского художника с еще более труднопроизносимым именем, чем у режиссера, и нижний, подвальный этаж, где бар, биллиардная и закамуфлированные туалеты — все это забито народом.

Люди стоят компаниями, группами, группочками, поодиночке, фланируют по фойе. Основное заключается в том, чтобы разговаривать как можно громче и делать вид, что тебя ничего не интересует, кроме собеседника, но на самом деле бдительным оком проверять — приковываешь ли ты внимание населения или нет.

Вот идет пара — ему лет пятьдесят, ей лет тридцать. Он в фиолетовом костюме, в седой бороде и галстуке «Салат». Она в длиннейшем вязаном приспособлении, в оные времена называвшемся пеньюаром, в ресницах длиной в 26—30 миллиметров. Идут гордо, независимо — хорошо идут! Навстречу им движется другая пара — ему лет сорок, ей лет двадцать пять. Он в костюме в шотландскую клетку и с трубкой в зубах. Она в розовом платье, безуспешно прикрывающем трусики с кружав-чиками, и мушкетерских сапогах на босу ногу.

— Смотри-ка! — презрительным тоном обращается 30-летняя к 50-летнему. — Я их знаю! Она работает ма

некенщицей в доме моделей, а он... по-моему, где-то в пушном тресте. Как вырядились! И что за публика теперь во Дворце кино! Безобразие! Зачем их пускают?!

А теперь прислушаемся к тому, что говорит вторая пара.

— Вот умора-то! — говорит девица в сапогах мужчине с трубкой. — Ты знаешь, кто это? Это Цецилия Карловна из салона красоты. Косметолог, прыщики выдавливает! Ох, умора! А вырядилась-то, вырядилась! Ох, умора! А муж-то у нее зам. старшего калькулятора треста ресторанов и столовых в Коньково-Деревлеве! И как их сюда пускают?!

Если составить список контингента людей, посещающих Дворец кино, выйдет вот что:

1) Примерно 50% публики — это косметологи, манекенщицы, директора комиссионных магазинов, парикмахеры, портные и другие полезные люди.

Остальные же:

2) Родственники кинематографистов и администрации Дворца кино — жены, дети, дяди, тети, тещи, внуки, племянники и др.

3) Друзья и знакомые, шоферы и домработницы косметологов, директоров, портных и др.

4) Друзья и знакомые, шоферы и домработницы родственников кинематографистов и администрации Дворца кино.

5) Сами кинематографисты — примерно 5%.

Первые четыре группы независимо проходят по фойе,

громко переговариваются, неестественно громко смеются и вообще всячески чувствуют себя в состоянии светской аффектации. Последние же, горемыки-кинематографисты, робко жмутся по углам, рыскают затравленными глазами и чувствуют себя явно неуютно...

В двери Дворца врывается молодой человек в дикой мохнатой шубе до пят, с глазами, полными безудержного веселья.

— Сенька! — кричит ему другой молодой человек в белом френче, явно позаимствованном с картины «Клуб знаменитых капиталов». — Где такую шубу оторвал?

— Коська из Тарабумбии* привез! — кричит в ответ парень в шубе.

Но это вранье. Всю ночь старенькая тетка из обрывков и огрызков траченых молью воротников, муфт и горжеток

* Не обращайте внимание на то, что кроме Тарабумбии мы не называем ни одну страну. Это для того, чтобы вас не путать, дорогой читатель.

сшивала Сеньке шубу, которой сегодня он будет поражать знакомых во Дворце кино. По Сеньке и шуба!

— Зиновий! — надсадно, через головы других людей, кричит мужчина в желтом пиджаке и красных ботинках. — Зямка, черт! Сколько лет сколько зим!

— Вася? — ненатурально изумляется черт-Зяма и кидается другу в объятья.

Ровно два часа назад осветители Вася и Зяма успешно освещали 4-й павильон на студии «Кинофильм», но во Дворце кино все по-другому — здесь нужны сильные страсти...

В углу, за стойкой, каждый вечер колдовал кавказского типа молодой человек в грязном фартуке — он варил кофе. Зрелище это было достойно программы любого цирка-шапито. С необъяснимой ловкостью он держал в руках по шесть джезв сразу, метал их на огонь, с огня на песок, из песка опять на огонь, с обезьяньей проворностью насыпал в джезвы сахар и пахучий тарабум-бийский кофе. Звали его не то Коля, не то Ашот, точно никому не было известно.

В описываемый вечер, рассеянно наблюдая за действиями чудо-кофевара, рядом за столиком, попивая кофе, сидели четверо кинематографистов...

Их столик был как бы островком в бушующем, гудящем и плещущем море представителей разнообразных посторонних профессий. Трое из деятелей уже знакомы читателю. Это — Андрей Никитич Сильвестров, Илья Семенович Муромец и герой нашей повести Алеша Питухов, он же Ванадий Штанишко. Четвертым был худрук соседнего, братского, но конкурирующего объединения «Молодость» — Макар Сергеевич Каздалевский, который будет представлен читателю несколько позже.

Нет, не горячая любовь к родному Дворцу привела сегодня сюда этих уважаемых мастеров. Просто-напросто вышестоящее начальство обязало их присутствовать на торжестве закрытия сезона, и они нетерпеливо ожидали начала вечера, чтобы, отсидев в президиуме положенное время, ринуться сломя голову в раздевалку, напрочь пренебрегая художественной частью. А Каздалевский, помимо того, должен был еще произнести и вступительную речь. Исключением являлся наш герой, впервые попавший во Дворец и с неподдельным интересом наблюдавший за диковинной публикой.

Мимо столика, одетый в строгий темно-серый костюм со скромным одноцветным галстуком, медленно прошел знаменитый французский актер Пьер Гидроль. Мертвой

хваткой вцепившись в плечо артиста, на нем висела слабоумная девица, выдававшая себя за переводчицу и известная в околокинематографических кругах под рыбной кличкой Тюлька. Если бы не доброе сердце и авторитет иностранного гостя, ее бы в жизни не пустили на порог Дворца, куда, по неоднократным просьбам райотдела милиции и гневным требованиям организаций и частных лиц, вход ей был строго-настрого запрещен.

Тюлька, одетая в вывернутую наизнанку болгарскую дубленку с отрезанными рукавами, обливаясь потом и еле передвигаясь на румынских «платформах», вынуждала обычно подвижного и энергичного актера плестись черепашьим шагом. Даже о самой примитивной беседе с висячей дамой мечтать не приходилось. Несмотря на учебу в инъязе, из всех иностранных слов слабоумная Тюлька твердо знало только «сертификат», и то произнести его внятно не могла вследствие врожденной шепелявости.

Глаза артиста были полны тоски и отчаяния, но присущая ему галльская галантность не позволяла отцепиться от девицы и послать ее туда, куда ее частенько слали организации и частные лица на русском языке, значительно более выразительном, чем у несчастного Гидроля.

— Редчайший случай, когда Тюлька поймала человека, а не наоборот, — отхлебнув глоток ароматного кофе, сказал Муромец. — А ведь хороший парень, этот Гидроль. Милый, скромный, дисциплинированный. И актер прекрасный. А вот связался... — и Илья Семенович в раздражении плюнул в свою же чашку.

— Между прочим, — заметил Сильвестров, — с этим Гидролем четыре года назад произошла забавная штука. Если хотите, могу рассказать, — времени до начала еще четверть часа;

Присутствующие охотно согласились, и Андрей Никитич начал.

РАССКАЗ СИЛЬВЕСТРОВА О ПАРИЖСКОЙ МОДЕ

Когда приземлившийся вдалеке самолет подкатил к перрону аэропорта «Шереметьево», первым по трапу спустился впервые тогда приехавший к нам молодой черноглазый француз — наш нынешний добрый друг и соратник Пьер Гидроль. Он сразу же попал в объятия Сережи Желудкевича, он у нас, как всем известно, по французским деятелям первый человек, да и язык знает

прекрасно. А с Пьером у него дружба давняя, он снимал уже его во Франции в одном совместном. Тут же, как положено, вспыхнули «блицы», защелкали «ФЭДы» и «Зоркие», и, короче говоря, вся завтрашняя пресса была полностью обеспечена фотографиями трогательной встречи двух знаменитостей.

Так как самолет сильно опоздал, времени оставалось в обрез, и наш дорогой гость вместе с Сережей буквально на минутку заехал в гостиницу, чтобы переодеться и сразу же отправиться на творческую встречу сюда, во Дворец, куда еще накануне завезли коробки с его новым фильмом «Дедушки из Рокфора».

Пьер быстренько распаковал чемодан и вдруг выдал по-русски знаменитое лаконичное ругательство — первая фраза, которую он выучил, снимаясь у Желудкевича. Затем перешел на родной, французский:

— Так я и знал! В спешке Сюзанна не уложила мой черный пиджак! Брюки здесь, а пиджак в Париже, висит на стуле в спальне. Каждый раз то же самое!

Желудкевич пытался уговорить своего друга ехать на встречу в дорожном виде, в сером пуловере и заношенных джинсах, но француз, привыкший к строгому параду торжественных премьер, отказался наотрез.

— Есть еще выход, — предложил Желудкевич. — Я быстро съезжу домой и привезу тебе мой черный пиджак. Между прочим, по материалу вполне подойдет к твоим брюкам. И шит тоже в Париже...

Наш друг Сергей любит слегка пофорсить. Пьер, как мы, впоследствии с ним работавшие, убедились, парень пунктуальный, взмолился:

— Только поскорей, ради бога, осталось всего полчаса до начала!

Ровно’‘через двадцать минут Желудкевич вернулся в гостиницу со своим черным пиджаком и торжественно надел его на нервничающего гостя. Пиджак пришелся впору, но только рукава оказались крайне короткими, чуть не до локтя.

— А, черт с ним, сойдет и так! Прекрасный пиджак!— говорит Пьер, и они оба отправляются на премьеру.

Когда французского гостя объявили и он появился на сцене — весь зал ахнул и загудел, настолько странно выглядела зарубежная знаменитость. А наша публика, вы знаете, всякого насмотрелась. Но председательствующий на вечере Сережа Желудкевич объяснил публике, что это самый последний крик парижской моды и, посмеиваясь в кулак, предоставил слово гостю.

В общем, встреча прошла прекрасно, фильм понравился, и растроганный француз в этот же вечер отбыл в Ленинград, предварительно вернув Сергею одолженный пиджак. А наутро и сам Желудкевич уехал в трехмесячную экспедицию снимать свою впоследствии печальнознаменитую «Стриптиху», и этот забавный эпизод с пиджаком совершенно изгладился из его памяти.

Но вот в конце декабря Желудкевич с трудом освобождается на три дня и прилетает в Москву, чтобы встретить Новый год с Нюсей, своей женой, недавно вернувшейся с балетных гастролей по Дальнему Востоку и полгода не видевшей мужа. За час до начала новогоднего вечера здесь, во Дворце, наш уважаемый мэтр, весело насвистывая лейтмотив из «Стриптихи», одевался перед зеркалом в спальне. Входит Нюся и торжественно объявляет:

— Сейчас будет сюрприз!

Она приказывает Сергею зажмуриться и что-то на него надевает. И когда супруг открывает глаза и смотрит на себя в зеркало, то обомлевает. На нем красуется его любимый черный пиджак, но с укороченными по локоть рукавами. И, как сквозь сон, как он мне потом рассказывал, слышит радостные и возбужденные слова любящей супруги:

— Это, милый, наиновейшая парижская мода! Когда я вернулась с гастролей, подруги мне про нее рассказали. Они видели нашего дружочка Пьера во Дворце точно в таком же пиджаке. И ты сам еще подтвердил, что это «последний крик». И вот я укоротила тебе рукава, чтобы ты выглядел элегантным, красивым и современным. Поблагодари же свою находчивую женушку! Что ты так на меня смотришь?..

В общем, Сергей встречал этот Новый год в светлосерой паре, — закончил свой рассказ Сильвестров.

— Однако, пора двигаться, — сказал Муромец, когда все отсмеялись. — Уже второй звонок...

...Интересный факт подметил Автор — прямую зависимость между количеством звонков, возвещающих о начале мероприятия, и географическом расположением пунктов, где эти мероприятия проводятся. И чем южнее этот пункт, тем большее количество звонков должно прозвучать, чтобы многочисленные (а подчас и не) собравшиеся граждане заняли свои места в зрительном зале. И действительно, в далеком заполярном Дворце культуры все двести десять человек населения (включая грудных

детей) терпеливо ожидают начала концерта задолго до первого звонка. И прозвучавший первый звонок отнюдь не предназначен здесь для призыва в зал. Нет, он просто подтверждает, что, несмотря на разбушевавшуюся пургу, долгожданные артисты все-таки прилетели.

Воспитанным, дисциплинированным ленинградцам достаточно двух звонков, чтобы зал Филармонии был заполнен до отказа старичками и старушками, придерживающимися моды эпохи первой мировой войны, и зеленой молодежью, одетой по той же моде. Оркестранты давно на своих местах, настроились по гобойному «ля», и сразу же после третьего звонка все затихает, и в зале вспыхивают аплодисменты синхронно с появлением высокого, элегантного дирижера, уверенно пробирающегося к своему пульту мимо почтительно отодвигающихся скрипачей.

Ну, а в южной Одессе нервно заливающимся восьмым и девятым звонкам так и не удается, вот уже в течение получаса, загнать в зал потомков «пикейных жилетов»,, горячо обсуждающих в фойе последствия энергетического кризиса в Голландии, падения курса иены и скаковые достижения английской принцессы Анны.

Москва, как читатель, может быть, знает, находится несколько южнее Ленинграда, а потому привыкла к своим классическим трем звонкам. И впрямь, зал Дворца после третьего звонка был уже полон. Незанятыми были, как обычно, три первых ряда. Особенности конструкции Большого зала таковы, что вследствие крайней изогнутости партера, зрители левой половины первых трех рядов могли со своих мест видеть перед собой исключительно публику правой стороны — сцена и экран находились вне поля их зрения. То же было и с правосторонними зрителями, без всякого энтузиазма любовавшимися своими левыми сорядниками. Поэтому-то первые ряды пустовали, и только одно место, крайнее левое в первом ряду, было всегда занято. Там, как обычно, сидел косой художник Перерепин. Сложные оптические законы преломления лучей давали ему полную возможность, сидя в кресле лицом к боковому входу и глядя прямо перед собой, видеть все происходящее на сцене.

А на сцене происходило вот что: за длинным столом президиума разместился весь цвет отечественного кинематографа. А так как отечественный кинематограф начинал цвести очень поздно, то украшением президиума были, в основном, лысины, седые шевелюры и многократно перекрашенные за долгую и счастливую жизнь

их владелиц затейливые парикмахерские конструкции ве-детт и старлетт.

Привычно председательствующий Сильвестров встал, ласково оглядел зал и, терпеливо улыбаясь, ждал, пока найдут свои места ползающие на коленях между рядами и по ступенькам опоздавшие — номера рядов были прибиты к паркету около кресельных ножек, а номера мест красовались на нижней стороне сиденья.

Когда шум в зале стих, Андрей Никитич взял в руки микрофон, который в испуге тут же пронзительно заверещал на весь зал, после чего немедленно затих с зажатым горлом, и вместо бархатного баритона Сильвестрова зал услышал только шепот и робкое дыхание. Доброхоты из президиума принялись наперебой щелкать по микрофону ногтями, пока механик в будке не прибавил усиление, доведя шелканье до полнозвучной метро-номной четкости. Андрей Никитич все так же широко и доброжелательно улыбаясь, начал:

— Дорогие друзья! Попросим сказать несколько слов нашего замечательного мастера, сотоварища и любимого коллегу Макара Сергеевича Каздалевского, которому принадлежит высокая честь открытия сегодняшнего закрытия.

И Каздалевский медленно и величественно поднялся на трибуну...

Автор давно горит нетерпением рассказать уважаемому читателю о Макаре Каздалевском, одном из столпов нашего киноискусства. Внешность: вальяжный барин* высокий, голубоглазый, с мохнатыми рыже-седыми бровями. Белозубая улыбка, плавные движения. Одет со вкусом, мода современная, без утрировки. Биография: родился в 1898 году в маленьком местечке на юге страны. (В 1973 году пышно справлял семидесятилетний юбилей.) В молодости сменил множество профессий: был борцом тяжелого и боксером легкого веса (весов?!), теннисистом, художественным гимнастом, штангистом, судьей обычным. и спортивным, прокурором, подпольщиком, кондитером, директором банка, мусорщиком, ссыльнопоселенцем (по его словам, за строительство баррикад в 1905 году), сантехником, пиротехником, ловцом медуз, гравером, поэтом и сапожником (одновременно), дьяконом и курильщиком опиума. Все это властно повелевало ему стать знаменитым кинорежиссером, каковым он незамедлительно и сделался. И надо сказать, что именно в этой профессии он преуспел больше всего. То ли заиграли в Макаре Сергеевиче скрытые доселе гены творчества,

то ли слепая Фемида (нет, судьба, кажется, по-латыни называется иначе, надо узнать) толкнула его на этот тернистый, но славный путь, но, так или иначе, фильмы, поставленные Каздалевским, имели огромный успех во всем мире и уверенно заняли высокие места в списках лучших картин мирового кинематографа. Казалось бы, живи, твори и радуйся! Но Макара Сергеевича почему-то беспрестанно мучила уверенность, что его недостаточно ценят и любят на родине, хотя его трилогия «Детство», «Отрочество» и «Юность», поставленная по одному из Толстых, давно уже стала всеми любимой и почитаемой классикой. И эта неуверенность мастера в своей знаменитости и необходимость ее (знаменитость) подтверждать были настолько велики, что он повсюду таскал за собой милую, тихую и покорную жену Грету, которая по первому сигналу супруга доставала из сумочки затрепанную пачку восторженных писем, адресованных прославленному мастеру его именитыми иностранными коллегами. И любой крепко схваченный за пуговицу собеседник, беспомощно озираясь по сторонам, был вынужден в который уж раз слушать в исполнении Греты на разных языках цветистые панегирики Каздалевскому, полученные от его не менее известных итальянских, французских, американских и польских друзей. А потом еще и дословный русский перевод. А в общем, Макар Сергеевич был хорошим, добрым человеком и действительно талантливым и первоклассным мастером. Так простим же ему эту маленькую слабость! И в заключение, чтобы быть объективным, укажем еще на одну его странную особенность. Когда он произносил публичные речи... Хотя, об этом потом...

...Каздалевский медленно и величаво поднялся на трибуну. В первом ряду верная супруга Грета напряглась в ожидании сигнала, 'пристально наблюдая за каждым движением мужа. Шум в зале постепенно затихал, как бы уводимый звукооператорским микшером к нулевому делению шкалы пульта.

— Товарищи, дорогие! — начал проникновенно Макар Сергеевич.

В ответ раздалось уж'асающе громкое гудение пароходного гудка, и поднялся страшный ветер, мгновенно сдувший со стола президиума и завертевший в воздухе многочисленные шпаргалки предстоящих приветствий. Графин на трибуне покрылся изморозью, а цветы в вазах мгновенно, как в мультфильмах, поникли головками.

— Выключите кондиционер! — кричали опытные аборигены. — Каждый раз одно и то же!

Возня с ликвидацией гудения и холода продолжалась минут десять, в течение которых Каздалевский, не сходя с трибуны, продолжал свое, немое для всех, выступление. И когда работа вскоре остановленного кондиционера внезапно прекратилась, поеживающаяся от мороза публика услышала, наконец, пламенную речь Каздалевского, включившуюся на полуфразе:

—...нам, старикам. Долгие годы, насыщенные грандиозными событиями, довелось прожить нашему поколению и отдавать все наше творчество, все наши силы любимому искусству. Но, «ничто не вечно под луной», как не раз говаривал мне мой великий итальянский друг и коллега Ванино Ванини. И скоро уже настанет время передать нашу творческую эстафету вам! Молодым!..

Каздалевский резко выбросил в сторону зала руку с указующим перстом, замолк и по-памятниковски застыл на трибуне...

И теперь, дорогой читатель, самое время поведать вам о той странной его особенности, о которой Автор намекал несколько абзацев назад. Дело в том, что Макар Сергеевич обладал очень редкой, пока еще не изученной наукой анатомической аномалией. Головной мозг в районе затылка заканчивался у него сплетенной из нервных волокон петлей, а у спинного мозга был небольшой крючок из той же ткани, цепляющийся за петлю головного, и благодаря передающимся нервным импульсам оба мозга объединялись в одно мыслящее целое. Но стоило обладателю этой уникальной конструкции сделать резкое движение, как плохо держащийся крючок соскакивал с петли, и все, что Каздалевский говорил в дальнейшем, было основано на размышлениях исключительно спинного мозга. Потом, когда нервное напряжение по окончании речи спадало, расслабившаяся мускулатура затылка и шеи возвращала крючок обратно на свое место в петлю, и оба мозга восстанавливали свою совместную деятельность. Поэтому не удивляйтесь, дорогой читатель, если какие-то места в выступлении Макара Сергеевича покажутся вам несколько непривычными...

Постояв с минуту в эффектной позе, Каздалевский продолжал:

— И вот, дорогие друзья, мы видим, что применение пчелиного яда при сильных приступах радикулита себя не оправдало. В связи с этим мне хочется процитировать вам одно письмо, полученное мной от моего давнего

друга, всемирно известного Джека Спенсера. Грета, будь добра, письмо номер 109!..

И пока Грета выходит на сцену и, став рядом с мужем на трибуне, читает по-английски загодя заготовленное письмо великого комика, а Каздалевский вдохновенно переводит его на русский под нервное покашливание Сильвестрова, спешим сообщить читателю, что Джек Спенсер, действительно, был давним и близким другом Макара Сергеевича и вел с ним многолетнюю переписку, неизменно восхищаясь талантливыми работами своего советского коллеги. Публика, в который уж раз слушавшая письмо, сидела тихо, уважая и Каздалев-ского и Спенсера и зная удивительные свойства обоих мозгов оратора.

— Ну, так вот, мои дорогие, — продолжал Макар Сергеевич по окончании чтения письма. — Ведь малейшее изменение торговой конъюнктуры в Моздоке, как вы видите, немедленно приведет на Филиппины экономическую разруху. Тем более что здание общежития Глав-консерва на Солянке должно быть заселено не позднее 14-го сентября. Кому же, как не нам, кинематографистам, учитывать то, что механическое перенесение системы Станиславского в среду моржей — любителей купаться в проруби — не даст тех результатов, на которые рассчитывали сотрудники «Детского мира», продавая раннюю черешню в канистрах. Но это не должно нас остановить. Победное шествие нашего кинематографа по экранам мира должно вдохновить всех нас, работников трикотажной промышленности, на выпуск еще более качественных ключей для автомобильного зажигания, несмотря на эпидемию золотухи на Южном Урале. И особенно на вас, на молодежи, лежит эта высокая миссия!..

Каздалевский опять выбросил вперед руку с указующим перстом и повторно застыл. Нервные клеточки поуспокоились, шейная мускулатура ослабла, и спинной крючок привычно зацепился за головную петлю. Все пришло в норму.

— И таким образом, друзья, — продолжал Каздалевский, — с удовольствием оправдав высказанное мне доверие по открытию закрытия Дворца, я желаю всем вам интересно, полноценно и весело провести сегодняшний вечер. Спасибо за внимание! — после чего удалился с трибуны так же величаво, как пришел, под почтительные аплодисменты привыкшего ко всему зрительного зала...



Интересное кино, Никита Богословский, 1990



смотреть Курьер фильм онлайн
смотреть Небеса обетованные фильм онлайн
смотреть Суета сует фильм онлайн