Глава 7


ГЛАВА

Пятница

10 н. 30 м. — 13 ч. 00 м.

Завтраки гостиничных постояльцев в столице бывают, как правило, трех основных видов. А именно:

1. Скромный пожилой бухгалтер Междупрочимского леспромхоза, приехавший со своим директором в Главк для утверждения годового отчета, вскакивает ни свет ни заря. Мучимый закономерной изжогой после затянувшегося ужина в ресторане «Колосс», он, наскоро сполоснув заросшие седоватой щетинкой щеки, трусцой сбегает с девятого («Лифт не раб») и устремляется в молочное кафе на углу. Поскольку оно должно открываться ровно в семь, бедолага до половины восьмого мается у закрытых дверей, равнодушно поглядывая на обрывки 16-й полосы старой «Литгазеты», висящие на стене в багетной рамке рядом с обшарпанным входом. И, наконец, минуя хмурого швейцара в тапочках и мятой форме с желтыми тряпичными галунами, подбегает к стойке, где под плохо вымытым длинным стеклянным колпаком красуются в дружеском соседстве: натужно согнувшийся пополам соленый огурец, граненый стакан со сметаной, начатая бутылка вчерашнего кефира, кружочек масла, расплывшийся, как часы Сальвадора Дали, меловые карьеры подсохшего творога и по-кошачьи свернувшаяся сдобная булочка, окруженная насыпавшимися с нее за неделю крошками.

4—Интересное кино 97

Пристроившись к высокому, разделенному перегородками сооружению наподобие тех, что на телеграфе не дают любопытным соседям возможности заглядывать в текст пишущейся телеграммы, он наскоро глотает стакан молока, блюдечко творога, полстакана сметаны, бутылку кефира и заливает все это моЛочнопродуктовое разнообразие стаканом жидкого чая, интенсивно размешивая сахар алюминиевой ложечкой, ручка которой лихо закручена штопором каким-то безвестным богатырем.

Все. Насытился. И даже изжога как будто меньше мучает. Теперь скорее в ЦУМ, занять очередь за мохеровыми кофточками (бабе Шуре в Моздок, тете Соне в Пятигорск). А ровно в девять надо уже сидеть в приемной начальства, в который раз нервно перелистывая пухлый отчет и систематически проверяя карман — не потерян ли бумажник с командировкой и подотчетными.

2. Этот встает куда позже. Часиков, этак, в девять. Голова трещит после вчерашнего. А где было это вчерашнее — припоминается с трудом. Вроде с Евсеем Львовичем и Гариком сначала скромно посидели в «Бухаресте»*. Потом — уже собирался мирно спать ложиться — позвонил Джангир, давно не виделись. Пришлось одеваться и ехать в «Иверию»**, к черту на куличики. Там еще Кларка, чтоб она сгорела, на новый тергаль гурийскую капусту вывалила. Пили допоздна с какими-то музыкантами из карельского (самодеятельного) ансамбля, столики соединили, чудо, что бумажник цел. И потом всей компанией на попутной полуторке в Дом актера, мальчики из ансамбля говорят: «Проведем!» А там закрыто уже. Потом поехали с Эдиком, что в ансамбле на кантеле бацает, к какой-то его знакомой в Рублево. Ни черта дома не нашли, они там все одинаковые: и внешность, и номера. В одну квартиру сунулись — было уже половина второго, — так на нас овчарку выпустили, вот, штанина порвана, а тергаль у нас не штукуют. Придется выкинуть, тем более и капустой заляпано. Общественный транспорт, такси не останавливаются — вид у нас не особенно подходящий. В общем, пешочком к себе в «Бухарест». Часа два с гаком.

— Что же у меня сегодня? Ах, да! К одиннадцати в артель, насчет кепок. В двенадцать с Семой — ковры.

* Было в те годы такое местечко.

** И такое было.

Затем — автомагазин, пошуровать, может, кто «Волгу» толкнет. Вечером, как договорились, с Эдиком, Алкой и этой черненькой из «Культторга» в «Арагви»... Черт, как голова гудит! Сгоняю-ка я в «Жигули», поправлюсь...

...— Значит так: полдюжины «Московского», две порции креветок, две порции сосисок с капустой и это... вроде лимонад... двести грамм, в граненый стаканчик!..

...— Шеф! Еще полдюжины. И сосисок порцию...

...— Мать честная! Уже половина первого! Видать, кепки и ковры полетели. Ну да ладно! Живем-то ведь один раз! Друг, еще пару «Московского», килечек и этого... как бы лимонада... двести... Порядочек, мерси!..

Вот это примерно завтрак второго типа.

3. Постоялец третьего вида особенно рано не просыпается. А чаще всего он вообще приезжает в свой «Националь» утром, уже выпив в «СВ» «Красной стрелы» почти черного от крепкой заварки, но напрочь безвкусного чая, поданного ему услужливым проводником на суповой волнистой тарелке с отбитым краем, заваленной неимоверным количеством брикетов голубоватого эм-пеэсовского сахара, в хрустальном бокале, заключенном в аляповатую ограду нержавейки подстаканника.

Не торопясь он распаковывает чемодан, развешивает разноцветные костюмы по просторным шкафам «люкса», загружает стеклянную полочку в ванной многочисленными предметами второй и третьей необходимости с неизменными ярлычками «Made in...», принимает душ, облачается в чистую пижаму и тогда уже, около полудня, нажимает беленькую кнопочку, рядом с которой на табличке красуется черный профильный силуэт мужчины с подносом в руках, со всех ног бегущего услужить солидному клиенту.

Брезгливо отвергнув комплексный утренний завтрак, он долго рассматривает порционное меню в плотной коричневой с золотым тиснением юбилейно-подарочной папке. Он не торопится — кинопроба, репетиция предстоящего концерта или беседа с замминистра по поводу загранкомандировки у постояльцев этой, третьей, разновидности никогда не планируются на ранние часы. Основательно промурыжив застоявшегося официанта, он, наконец, заказывает:

1. Селедочку атлантическую с лучком.

2. Ассорти мясное.

3. Водочку (в ведерке с ледком) — 200 г.

4. Бутылочку «Боржомчика» (ни в коем случае не

4*

«Московская минеральная», в крайнем случае — «Нар-занчик»).

5. Судачок по-польски.

6. Кофеек двойной по-турецки — кофейничек.

7. Коньячок «Армения» — 50 г.

8. Маслице (со льда)*.

Все заказывается, как вы заметили, в уменьшительных и ласкательных формах (кроме лексически непод-дающегося иностранного слова «ассорти»), что указывает на добродушйый нрав и безмятежное бытие постояльца. И между рюмочкой водочки и кусочком селедочки можно спокойно, не торопясь, по телефончику условиться о предстоящем свидании с киностудией, или Росконцертом, или с референтом замминистра. А потом, после «двойного по-турецки» и рюмочки «Армении», развалившись в мягком кресле, можно лениво набрать телефон Елизаветы Павловны, каковая фигурирует в дорожной телефонной книжке как «Елизар Павлович, адм. отд. мин.»...

Читатель наверно думает: «Занесло Автора в сторону от основного сюжета, растекся он по страницам словесами, как часы небезызвестного Сальвадора Дали (второй раз та же метафора!—ред. И. Иванов). Выдохся, видать, Автор маленечко! И будет прав проницательный читатель, поскольку он (Автор), опрометчиво начав это повествование и заблудившись совершенно в его дебрях, неверно рассчитал свои силы и способности и пришел к полному творческому краху, чему немало подмогнуло плохое знание жизни. Плана у Автора никакого нет и не было, и он теперь совершенно не знает, как ему выпутаться из всего того, что он здесь наворотил. И поскольку он сам в этом виноват (не умеешь — не берись!), сам он и отправляет себя в творческую командировку за свой счет, чтобы посоветоваться с народом и отдельными соратниками по литературному труду, который (литературный труд), как он слышал краем уха, является доблестным и честным. Итак, перерыв на неопределенное время.

...Здравствуй, дорогой читатель! Прошла неделя, и вот уже Автор, посоветовавшись со своим другом, известным писателем-людоведом Евгением Сазоновым, опять имеет силы и право, взяться за перо. Помог ему Евгений, вы

* Поскольку события происходили в начале семидесятых, меню не выдумано (Н. Б., 1989).

ручил, надавал полезных советов, резцом мастера под-выпуклил некоторые образы, дружески подкинул острые сюжетные ходы, по-приятельски развил пару характеров и исключительно из личной симпатии подарил ему прекрасную фразу, при помощи которой воспрянувший духом Автор и возвращает к жизни брошенный было на произвол судьбы в припадке творческого бессилия труд...

Итак, после фразы «Елизар Павлович, адм. отд. мин.» Автор написал, а вы читайте:

Как ни старались люди, собравшись в одно небольшое место несколько сот тысяч, изуродовать ту землю, на которой они жили, как ни забивали камнями землю, чтобы ничего не росло на ней, как ни очищали всякую пробивающуюся травку, как ни дымили каменным углем и нефтью, как ни обрезали деревья и ни выгоняли всех животных и птиц, — весна была весною даже в городе...

...Увы! Подвел Автора Сазонов! Как обнаружилось уже после того как фраза была вставлена в повесть, она целиком относится к весенней поре, а тут, как, может, читатель заметил, дело происходит летом. Да и потом его опытный редактор т. И. Иванов правильно добавил, что вопросы загрязнения окружающей среды настолько важны и серьезны, что заводить о них речь в легкомысленных произведениях просто бестактно. А еще один из друзей Автора, знаток современной литературы, высказался, что похожую фразу он уже где-то читал, не то у Юлиана Семенова, не то у братьев Вайнеров...

И поэтому все вышесказанное не дало Автору возможности использовать эти сазоновские строки. А жаль, теперь, видимо, придется ему собраться с силами и продолжить уже как-то свое повествование самому. Итак, после строчек: «Елизар Павлович, адм. отд. мин.» читаем:

...И ничего-то мы не читаем, дорогой читатель! Только было Автор настроился на работу, как ему позвонили из Творческой организации и настойчиво предложили горящую путевку на Кавказ. И Автор решил понежиться на каменистых пляжах Черноморского побережья, под благостными лучами доброго южного солнца. И отдохнуть от столичной сутолоки. И попить вдоволь традиционного кавказского напитка — «Пепси-колы». И забыть, хоть ненадолго, о своих героях — милых его сердцу, но слегка поднадоевших. Поэтому Автор вы

нужден еще раз объявить перерыв на двадцать четыре дня плюс дорога...

...И вот уже Автор сидит за легким столиком, придвинутым к широкому окну и задумчивым (бессмысленным?) взором старается со своего двенадцатого этажа разглядеть узкую полоску моря, почти совершенно скрытую широкой пеленой дождя, идущего безостановочно целую неделю, с самого его, Автора, приезда. И всю эту неделю так и не удалось ему, Автору, поваляться на каменистом пляже этого чертова серого Черного и лично убедиться в справедливости строк поэта о том, что это самое прелестное море постоянно «блистает, блещет и блестит».

А из своей комнаты несчастный Автор вылезает тоже весьма неохотно, потому что на всех этажах этого небоскреба творчества расселились многочисленные персонажи его произведения. Те самые, от которых он уехал отдыхать. Так что деваться некуда, «вернемся к нашим баранам». Автор безуспешно пытался разгадать в течение всей своей сознательной жизни смысл этой крылатой фразы. Короче говоря — придвигай к себе бумагу, бери в ручку шариковую ручку и — валяй дальше!

Итак, после слов: «Елизар Павлович, адм. отд. мин.» — следует продолжение, а именно:

...Режиссер Ванадий Штанишко, а в действительности дегустатор-жених Алексей Питухов проснулся поздним утром от оглушительного непрерывного телефонного звонка (поскольку настоящий Штанишко просил телефонисток гостиничного коммутатора звонить ему с утра понастойчивее). Пока Алексей, выбираясь из дебрей глухого сна, дотянулся до трубки, телефон уже обиженно замолк. Находясь все еще под ярким впечатлением от вчерашнего закрытия Дворца, наш герой напустил ванну и, согласно известному закону, вытеснил из нее ровно столько голубоватой влаги, сколько весил сам.

В момент погружения опять раздался пронзительный телефонный призыв. Наскоро запахнувшись в мгновенно намокшую простыню и вполголоса бормоча разные нехорошие слова, Алексей по-лягушачьи запрыгал к телефону, оставляя на паркете традиционные мокрые следы.

Ассистент Борис Ходунов сообщил «уважаемому мэтру», что запись музыки все-таки состоится сегодня, несмотря на то что Суваев сдал партитуры очень поздно, но в оркестре обещали переписать голоса к смене. Ровно к часу дня «рафик» будет ждать у подъезда.

— Поправился, значит, — удовлетворенно констатировал Алексей и, так как наступило время завтрака, уверенно нажал кнопку рядом с изображением черного, бегущего с подносом человечка...

Брезгливо отвергнув комплексный утренний завтрак, он долго рассматривал порционное меню в плотной коричневой с золотым тиснением юбилейно-подарочной папке. Он не торопился — до смены на студии было еще полно времени.

Основательно промурыжив застоявшегося официанта, он, наконец, заказал:

1. Селедочку атлантическую с лучком.

2. Ассорти мясное.

3. Водочку (в ведерке с ледком) — 200 г

4. Бутылочку «Боржомчика» (ни в коем случае не «Московская минеральная», в крайнем случае — «Нар-занчику»),

5. Судачок по-польски.

6. Кофеек двойной по-турецки (кофейничек).

7. Коньячок «Армения» — 50 г

Читатель, наверно, подумает, что тут произошел типографский брак, и текст, уже им прочитанный, был заново набран и снова заверстан. Ан нет, Автор сознательно повторил обнародованный ранее тип заказа. Во-первых, для того, чтобы на конкретном примере подтвердить сделанные им ранее обобщения, а также чтобы читатель еще раз усвоил и запомнил соблазнительное меню. Тоже, чай, в командировки ездите?! Авось, пригодится!

В ожидании завтрака Алексей решил побриться. Как только он намылился — в дверь постучали.

— Да, да, входите! — крикнул он, ожидая появления официанта.

Но так как входная дверь, захлопнутая на автоматический замок, не открывалась, он, не стирая с лица мыльной пены, просеменил к двери и сердито отворил ее. На пороге стояла обезьяночелюстная блондинка в клетчатом пончо и смазных мужицких сапогах.

— Я пришла, Вова! — с нежной улыбкой тихо сказала посетительница. — Я все же тебя нашла, родной! — и видя, что Алексей спешно собирается захлопнуть дверь, намертво вклинила сапог между ней и порогом. — Не волнуйся, я за все тебя простила, — так же улыбаясь, промолвила она, мягко, но решительно отодвинула весьма недовольного Алексея и танцующей, насколько ей позволяли сапоги, походкой вошла в номер.

Питухов, смутно ожидая предстоящих неприятностей, мучительно пытался вспомнить, кто же она такая, эта посетительница, возникшая явно из его бурного прошлого.

Бесчисленное количество жениховских похождений спутало все имена и места, где герой наш подвизался под именем Блоховещенского В. Д. «Хоть бы город вспомнить, а там — наводящими вопросами...»

И вдруг спасительная мысль пришла ему в голову, и ощущение полной растерянности мгновенно исчезло.

Тем временем блондинка уселась в мягкое кресло, не отрывая своего любящёго взора от выжидательно остановившегося напротив нее Алексея. Молчание продолжалось довольно долго, после чего Питухов, стерев подсохшую мыльную пену носовым платком и изобразив на своей физиономии искреннее недоумение, смешанное с фальшивым участием, спросил гостью доброжелательно, но несколько отчужденно:’

— Чем обязан такому неожиданному визиту?

— Да что ты, Вова, разыгрываешь меня, что ли? На-конёц-то я тебя нашла, и вдруг такой холодный прием! Что с тобой, родной? — И уродка вскочила с кресла с явным намерением броситься в объятия к любимому, каковой, поспешно отошел на несколько шагов.

• Оба остановились, v напряженно разглядывая друг друга. .

.«Люська! — вдруг вспомнилось Алексею. — Конечно же, Люська из Грозного! Ай-ай-ай, с ней надо поосторожнее! Она и сама спуску не даст, да и папаша у нее с весом, как помнится, мужик решительный. Ай, Люська, настырная девка, разыскала все-таки!»

Алексей подошел к застывшей в молчаливом горе и недоумении девице, решительно взял ее за руки, усадил обратно в кресло, сел сам напротив и, стараясь быть максимально убедительным, начал:

— Выслушайте меня спокойно, родная! Вы, наверное, приняли меня за моего двоюродного брата Вову Блоховещенского. Мы так с ним похожи, что сходство это приводит очень часто ко всевозможным забавным недоразумениям. Не верите? — воскликнул он, видя, что посетительница грозно нахмурилась и явно собралась повести себя крайне агрессивно. — Минуточку! — и развязным движением эстрадного фокусника он вытащил из висящей на спинке стула замшевой куртки паспорт и студийный пропуск. — Прошу убедиться!

Люська из Грозного машинально взяла документы.

— Штанишко Ванадий Велемирович, год рождения 1943, русский, — прочитала она вслух паспортные данные и, обратясь к студийному пропуску, продолжала чтение сильно упавшим голосом: — Штанишко В. В., должность — режиссер, место работы — киностудия «Кинофильм»...

Последнюю фразу из пропуска: «годен до 31 декабря» — она прошептала несколько раз, как молитву, после чего замолчала, неподвижно уставясь в пол полными слез глазами.

— Это еще не все! — воскликнул, уже окончательно восстановив утерянное было спокойствие, Алексей. — Вот, послушайте! — и, подбежав к телефону, вызвал администратора гостиницы и деловым голосом спросил:— Будьте добры, в каком номере проживает кинорежиссер Штанишко Ванадий Велемирович?

— В четыреста седьмом, — услышала несчастная покинутая ответ администратора из быстро приложенной Алексеем к ее уху трубки. — Он сейчас дома, ключа нет на месте.

В это время раздался вежливый стук в дверь. Алексей с облегчением отключился от драматической ситуации и впустил появившегося наконец с заказом официанта — молоденького блондинчика в потертом смокинге. В этот же момент с кресла раздался душераздирающий вопль.

— А-а-а! — на одной ноте орала обманутая в своих ожиданиях гостья, одновременно обильно заливаясь слезами, — А-а-а!

В полуоткрытую дверь с сочувственным любопытством заглянули два проходивших мимо расфранченных иностранца. Алексей грубо захлопнул дверь перед их носом и, чувствуя себя крайне неловко перед официантом, терпеливо ожидавшим в передней с подносом на вытянутой руке, с вымученной улыбкой сказал ему, неопределенно разведя руками:

— Творческие, знаете, споры! Несовпадение видения жизни. Накал страстей!

Официант понимающе усмехнулся и, войдя в номер, начал аккуратно расставлять на круглом столе приборы и закуски. Все это происходило на фоне непрекращдюще-гося вопля. Уходя, официант незаметно поманил Алексея в переднюю и, наклонившись к самому уху, интимно спросил:

— Товарищ Штанишко, а когда за битую посуду рассчитаемся? Ведь уже неделя прошла!

Алексей, быстро сообразив, что владельцем номера быть ему еще четыре дня, успокоительно заверил чужого кредитора:

— Во вторник, это уже точно! Я как раз тиражные получаю!

Официант вздохнул, что-то недовольно пробормотал, но, смирившись, удалился. Алексей вернулся в номер, дивясь голосовым способностям гостьи, — она все еще тянула свое «а-а-а» с той же силой, не сделав ни единой паузы для смены дыхания. Герою нашему начал несколько надоедать этот однообразный вопль. Схватив девицу за намокшее от слез пончо, он грубо крикнул:

— Ну?!

После чего нота (кажется, это было «ре» второй октавы) неожиданно оборвалась, и незваная гостья испуганно уставилась на Алексея широко открытыми голубыми глазами, окруженными подтеками черной туши.

— Не хотите ли закусить? — галантно предложил Питухов, широким жестом показывая на стол с яствами.

— Хочу, ай, как хочу! — неожиданно оживилась Люська из Г розного и, не дожидаясь повторного приглашения, молниеносно метнулась к столу. Алексей не успел составить ей компанию — в минуту все съестное было умято подчистую. Водочка, правда, осталась нетронутой.

Герой наш, несколько огорченный столь быстрым исчезновением любовно выбранных для себя деликатесов, но одновременно довольный, что опасность окончательно миновала, почувствовал к обманутой Люське даже какую-то благодарность.

— Расскажите мне все по порядку, — попросил он. — Может, я чем-нибудь вам помогу или хоть совет добрый дам.

Бессвязное повествование Люськи, то и дело прерываемое шумными всхлипываниями и безуспешными попытками затянуть ту же ноту «ре», что было решительно пресекаемо хозяином, напомнило Алексею некоторые уже стертые в памяти детали его жениховской биографии. Вот что сообщила гостья.

С Владимиром Лукичом Блоховещенским (то есть, с ним, с Питуховым) Эмма (так это все-таки не Люська!) познакомилась два года назад у себя в родном Калинине (а вовсе не в Грозном!), когда тот, как он рассказывал, снимал полнометражный фильм о жизни и творчестве местного вокально-инструментального ансамбля «Самозванцы». Блоховещенский был представлен семье, очаровал родителей, галантно ухаживал за влю

бившейся в него без памяти Эммой и по ? прошествии недели сделал ей официальное предложение. Одолжив у будущего тестя «на свадьбу» полторы тысячи под «перевод, который я со дня на день жду из Госкино» (это был единственный случай в жизни нашего героя, когда он изменил своим принципам брать только ценные вещи), жених незамедлительно исчез. В гостинице, как выяснилось, жилец с такой фамилией вообще не останавливался, а на запрос Стародубской студии был получен ответ, что режиссер Блоховещенский В. Л. у них никогда не работал, но, по имеющимся сведениям, данный режиссер вот уже два месяца находится в командировке от Стародумской студии на островах Карибского моря, где снимает фильм о миграции угрей. В общем, следы любимого затерялись, и родители в сердцах плюнули на дальнейшие розыски обманщика, прокляв свою доверчивость, а «соломенная» невеста, активно погоревав еще некоторое время, постепенно успокоилась, отвлеклась от своих душевных терзаний интенсивной подготовкой к вступительным экзаменам в Институт рыбного хозяйства. Но обольстительный образ сбежавшего жениха нет-нет да и возникал в памяти и сердце покинутой Эммы.

Приехав в качестве абитуриентки в Москву, в Рыбный институт, она получила от своей подружки-землячки, ныне московской манекенщицы, билет на закрытие сезона во Дворец кино. Неожиданно увидела там своего милого беглеца, и все старые чувства опять мощно всколыхнулись в ее душе. На людях она не рискнула подойти к возлюбленному, а проследила его вчера до номера в «Петрополе». Однако дежурная на этаже не разрешила ей туда зайти — час был поздний...

— И вот я здесь, — с тяжелым - вздохом закончила Эмма свой горестный рассказ й опять было раскрыла рот для исполнения ноты «ре», что было снова на корню пресечено хозяином номера.

Алексей, с деланным интересом выслушав печальную историю несбывшейся любви, в которой он принимал непосредственное участие, и окончательно уверившись в своей полной безопасности, напряженно соображал, как бы ему побыстрее прекратить эту сильно затянувшуюся и не особенно приятную сцену.

— Вот что, Эмма, родная! Я глубоко сочувствую вашему горю и обязательно поговорю с Вовой, он как раз сейчас в Москве. Он человек немного легкомысленный, но в основе своей парень хороший, честный. Я уверен,

что произошло недоразумение, все образуется, и он к вам вернется. Ну как, вы согласны на мою помощь?

Ответа не последовало, так как успокоившаяся гостья уже сосредоточенно мазала ресницы, а, как известно, во время этого процесса у женщин рот неизменно бывает неподвижно открытым. Закончив свои косметические манипуляции, Эмма благодарно улыбнулась и восторженно воскликнула:

— Ой, товарищ Штанишко, я вам век буду благодарна, родной!

— Не за что, родная!. Это мой долг порядочного человека и будущего родственника. Сейчас подумаем... Сегодня у нас пятница...—Алексей забормотал, что-то прикидывая и подсчитывая. — Значит, так: приходите ко мне сюда во вторник, часиков, этак, в одиннадцать утра, я постараюсь, чтобы Вовка уже был здесь, — заключил он свои слова, решительно поднявшись с кресла, и направился к дверям, недвусмысленно давая понять повеселевшей гостье, что визит закончен.

Эмма, громко стуча сапогами по непросохшему паркету, подошла к хозяину, схватила его руку и неожиданно поцеловала, проникновенно сказав:

— Теперь я вижу, что вы настоящий друг!

Алексей нимало не смутился, выслушал еще раз искренние благодарности с обещанием непременно быть во вторник, и абитуриентка Рыбного института радостно удалилась, обретя опять свою танцующую походку. Алексей некоторое время постоял у дверей в коридоре, глядя своей жертве вслед, затем, подмигнув проходящей мимо молодой горничной (на что та никак не отреагировала), вернулся к себе в номер, незамедлительно прошел в ванную и снова намылился, привычно раздевшись до трусов и предварительно приоткрыв дверь в номер для беспрепятственного входа официанта с судачком по-польски.

Как только герой наш приступил к энергичному бритью, он через открытую дверь ванной услышал, как, с грохотом растворив входную дверь, появился официант и, тяжело ступая, направился в номер, где и засуетился, сильно пыхтя.

Прошло некоторое время, и наш герой, наконец закончив свой затянувшийся утренний туалет, только было собрался вернуться к нормальной деятельности, как вдруг дверь в ванную быстро распахнулась, и перед стоящим в одних трусах, изумленным и сконфуженным Питухо-вым предстала совершенно голая, двухметрового роста рыжеволосая валькирия, в которой он немедленно

признал свою школьную подругу, баскетболистку и озорницу Нинку Диадемченко, десять лет просидевшую с ним на одной парте в 26-й средней школе города Самарканда.

Некоторое время друзья детства, мало что соображая, неподвижно смотрели друг на друга. Затем, спохватившись и вспомнив о своем девичьем стыде, валькирия сорвала с вешалки узкое махровое полотенце и второпях затянула его на своем могучем торсе наискосок, став похожей на увенчанную почетной лентой призершу спортивных соревнований, одетую, однако, не совсем по форме.

— Привет, старуха! Как делишки? — с натужной бодростью, но несколько несвоевременно поинтересовался Питухов. — Как живешь?

— Как ты попал сюда, старик? — не отвечая на питу-ховский вопрос, поинтересовалась безмерно удивленная гигантка. — Ты-то чего тут делаешь?

Объяснить, как он сюда попал, как читатель понимает, Алексею было трудновато. Поэтому он ответил только на второй вопрос:

— Я тут живу... Здесь. В этом номере.

— Чего? Чего? — искренне удивилась валькирия, успев уже прикрыть руками не охваченные полотенцем

места своей могучей фигуры, отчего сразу стала похожа на одну из знаменитых музейных Венер, название которой Автор позабыл. — Ты что, спятил?

— Знаешь что, старуха, давай пойди оденься, и я тоже приведу себя в порядок, а тогда и выясним все толком, — нетерпеливо сказал Алексей.

Школьная подруга недоумевающе пожала плечами, отчего с ее торса съехало полотенце и, пятясь, выбралась из ванной. Алексей, крайне раздосадованный дурацким происшествием, стал нервно приводить себя в христианский вид. В это время из номера раздался пронзительный визг и набатный гул матрасных пружин. Наскоро застегнувшись, он тревожно вошел в номер и увидел довольно пошлую мизэнсцену. В его постели, закрывшись до глаз простыней, лежала Нинка, негодующе сверкая очами, а отвернувшись от нее к стенке (точнее, к зеркалу), стоял официант, и блюдо с судачком по-польски качалось в едином ритме с его с трудом сдерживаемым хихиканьем. Везде по комнате были разбросаны детали женского туалета.

— В чем дело? — недовольно спросил официанта Питухов. — Почему без стука?

— Так вы же сами сказали, что дверь приоткроете, чтоб вас от закусок не отрывать, — обиженно ответил официант. — Я же не знал, что...

— Ну, ладно, — прервал его Алексей. — Оставьте судачок, а кофе принесите минут через пятнадцать... Еще что? — нетерпеливо поинтересовался он, видя, что официант замешкался, с восторженной улыбкой глядя на огромный розовый бюстгальтер, сиротливо повисший на спинке стула.

— Все понятно, — многозначительно кивнул официант и уже в дверях, нехотя покидая номер, одобрительно покачал головой и восхищенно сказал сам себе вполголоса: — Во дает!

— Давай проясним всю эту историю, старуха, — сказал примирительно Алексей. — Что-то я ничего не могу понять. Каким образом ты появилась здесь, в этом номере?

— То же самое я хочу спросить у тебя, старик! — ответила, обретя под простыней спокойствие и женское достоинство, Диадемченко.

— А чего тут объяснять? Я в Москве уже давно. Кончил режиссерские курсы. Теперь ставлю картину на студии «Кинофильм». Живу пока в гостинице.

— Какое еще там кино, старик? У тебя же, мне рас

сказывали ребята, другая специальность. Ты же дипломированный сыроежка!

— Ничто не вечно под луной, старуха! — вздохнул Питухов. — Люди растут, обретают свое настоящее призвание. Все это очень сложно сразу объяснить... Ну, а как ты здесь очутилась?

— А я прямиком из Самарканда. У нас в Москве всесоюзное соревнование по баскетболу. Все наши еще вчера поездом приехали, а я на работе задержалась и сегодня самолетом. Вещи внизу, в камере хранения, а сама — сразу в ГУМ, за нашим узбекским шелком. А потом, как шелк не достала, сразу обратно в гостиницу. Дежурная сказала, что наша запасная, Дильбара Муха-цецеева, ждет меня в триста седьмом — нас, как обычно, с ней вместе поселили. Я захожу — дверь открыта, подружка, видать, вышла на минутку. Жарища страшная, я быстренько разделась и прямо бегу под душ. А там ты устроился... Прямо как в кино! — и она неожиданно звонко расхохоталась, отчего под ее мощными телесами снова забили в набат кроватные пружины... — Отвернись-ка, старик, я встану!

Алексей отвернулся, встав к зеркалу лицом, и равнодушно наблюдал за энергичным процессом облачения школьной подружки. Никогда, даже в беспокойных последних классах, могучие формы Диадемченко не вызывали в нем никаких мужских эмоций.

— А это, между прочим, четыреста седьмой, — добродушно заметил он. — Промахнула ты свой этаж, старуха!

— Вот, черт возьми!—опять раскатисто рассмеялась Нинка. — Это я в Москве всегда такая замороченная! Ты уж прости меня, старик, за мое непрошеное вторжение.

— Что ты, что ты, старуха! — успокоил ее Алексей. — Какой может быть разговор! Всякое бывает. Но зато бог свидеться привел. Сколько же годочков пронеслось с нашего выпускного бала?

— Ровно пятнадцать. И пока ты сыр жевал, я уже успела институт кинематографии закончить, экономический факультет, вернулась в Самарканд, и уже десять лет как на студии работаю. Вот так, коллега!.. О, судачок? Это я люблю! — прервала свою речь бывшая соученица, придвигая к себе тарелку. — Это мы в момент!

— Как так — в кино? — не понял Алексей. — Ты же по баскетболу!

— Спорт спортом, а это работа. Я же экономист, вот уже десять лет как директорствую!

Алексей, подивившись популярности Десятой музы, с огорчением наблюдал за исчезновением своего любимого блюда, но, не желая показаться равнодушным к судьбе старой подружки, сделал заинтересованное лицо и задал традиционный вопрос:

— Ну, как личная жизнь?

Диадемченко помрачнела, отодвинула от себя тарелку с начисто доеденным судаком и, тяжело вздохнув, грустно сказала:

— Тут у меня, понимаешь, старик, прокол. Вышла за одного — в институте еще дружили, а он полным алкашом оказался. Так с тех пор и маюсь, вот уже десять лет. Счастье, что хоть работает в другом городе, не маячит перед глазами, все мучений меньше. Сукин он сын, скажу тебе, старик! Теперь вот на развод подала... Может, знаешь его, случайно? Блоховещенский фамилия, на Стародумской студии теперь работает...

...Читатель, естественно, может иронически пожать плечами: дескать, такого количества недоразумений и совпадений в жизни не бывает. Но Автор позволит себе еще раз напомнить читателю, что это не строгий роман-хроника из серии «Твой современник», а повесть, да еще и повесть-гипербола. А всем известно, что то, что случается в повестях такого рода, в жизни произойти не может. Так что Автор всякие к нему претензии по этому поводу отклоняет. А вот что он несколько подзатянул эту главу, это он понимает прекрасно сам. И поэтому, опуская довольно длительный и сентиментальный обряд прощания двух школьных друзей, скажем только, что растроганный от нахлынувших на него давних воспоминаний, договорившись, что он обязательно будет ей писать, а может, и навестит в Самарканде, Алексей тепло попрощался с заторопившейся Нинкой и наконец остался один.

Беспокойно поглядев на часы и обнаружив, что времени в обрез, он, так и не позавтракав, стал торопливо выбирать из причудливого гардероба Штанишко что-нибудь поприличнее, не имея, впрочем, на это мероприятие никакой санкции законного владельца.

Уходя, он jb дверях столкнулся с официантом, принесшим кофе. А за ним в номер неожиданно, крупными мужскими шагами, вошла белобрысая дылда — помреж с «Трех стрельцов» — Надя Пуританская. Не дожидаясь ухода явно нарочно мешкающего официанта, Надя по

дошла вплотную к нетерпеливо поглядывающему на часы Питухову и, шумно подергивая носом, отчетливо произнесла замогильным голосом:

— Вададий, у дас будет ребедок!

Вопреки ожиданиям Нади, Алексей принял эту трагическую новость крайне легкомысленно.

— Ну что ж, значит, будем рожать! — весело заметил он и тут же сурово поглядел на официанта, за спиной Пуританской показывающего ему поднятый кверху большой палец и всей фигурой выражающего восхищение галантными похождениями современного Дон Жуана.— Будем рожать! Сколько месяцев-то уже?

— Три, — не меняя интонации, ответила беременная помреж. — Вадя, бедя баба из доба выгодит!

— Не выгонит, не выгонит! — добродушно успокоил ее Алексей, поскольку не чувствовал за это дело ни малейшей ответственности. — Не выгонит, поскольку я на тебе немедленно женюсь. И не дальше как во вторник, — предал он еще раз беднягу Штанишко и ободряюще похлопал по щеке растерявшуюся от радости помрежа.

— В первый раз женишься-то? — поинтересовался он, хотя любому нормальному человеку было ясно, что вряд ли кто-либо из представителей сильного пола рискнул бы с ней сочетаться.

— В первый! — радостно воскликнула помреж Пуританская. — Ив последдий! — сообщила она, явно собираясь закрепить свое заявление страстным поцелуем.

Алексей ловко увернулся.

— Потом, потом, — сказал он. — У нас впереди вся жизнь!.. А теперь я спешу на студию. Поехали вместе, в машине все обсудим, где свадьба, кого пригласим! — и торопливо вышел в сопровождении ликующей Нади из номера, дивясь невзыскательному вкусу режиссера Ванадия Штанишко.

Официант, поставив остывший кофе на стол, вышел вслед за ними, захлопнул дверь, смотря вслед быстро удаляющейся парочке, и еще раз произнес восхищенно:

— Во дает! — После чего, вспомнив о своих прямых обязанностях, поплелся в буфет, размышляя о красивой жизни деятелей киноискусства.

На этом Автор главу заканчивает, констатируя, что глава эта затянута, написана небрежно (что особенно относится к маловыразительным диалогам), и считает должным сообщить чтателям, что опять совершенно не знает, что произойдет дальше. Но, поскольку погода разгулялась, Автор отправляется на пляж, где, пова

лившись на острую грязную гальку (топчаны уже явно разобрали), может, чего и придумает под эффективным воздействием солнечной радиации.

ИНТЕРМЕЦЦО III

«Ты, наверное, согласен со мной, что слово «Автор», применяемое писателем к себе на протяжении его повествования, располагает, как правило, к легко ироническому тону. Местоимение же «я» — делает рассказ задушевным, доверительным н весьма обязывающим автора к полной откровенности».

(Жюль де Гонкур — брату Эдику)

...Ах, Кино, Кино, дорогая моя Десятая муза! Маль-чишкой-несмышленышем с благоговейным восхищением наблюдал Я за загадочной твоей жизнью, за твоим одноцветным мельтешением, за сверчковым стрекотанием твоих слабых еще крыл. Потом услышал твой голос. И когда он окреп и ты стала манить людей этим голосом,— сошлось на него множество народа, самого разнообразного. И помогли тебе люди, и зазвучала музыка и песни, и окрасился яркими красками твой странный мир. Пришел на этот зов и Я, тогда еще только вступающий в жизнь юноша. И приворожила ты меня навеки — стал Я тебе слугой и помощником, другом и врагом, рабом и хозяином, — тебе — умной и глупой, великой и ничтожной, нежной и гневной, доброй и бессердечной, но никогда — чужой. Полонила ты меня и сделала жизнь мою прекрасной и несчастной.

И все люди, которых ты, набирающая силы, Десятая, приманивала к себе зазывно, часто, по бесчисленным капризам твоим, отталкивая и вновь привечая, — все они под магией твоей волшебной палочки оставались с тобой навсегда, как бы подчас ни была горька их жизнь. Обожали, боготворили, мучились, проклинали, — а все были верны тебе до последнего часа.

Взгляни на их лица, контуры которых под моим неумелым и неточным пером расплываются и дрожат на страницах этой повести. Я, как видишь, старался подметить и описать почти только одни милые и безобидные недостатки, слабости и причуды своих основных героев. Но посмотри на них всерьез, без насмешки: Каздалев-ский, Сильвестров... Какую славную жизнь они прожили! Один, высоко подняв твое знамя, с неуемной энергией возвеличивал тебя во всем мире, отдавая людям свои прекрасные творения, заставляя их плакать, негодовать, мечтать и верить в Правду. Другой — отдал свой талант

славному делу доброй улыбки и веселого смеха, помогающего забывать о жизненных тревогах и невзгодах.

И не знаешь ты, парящая в высоких сферах, Десятая, что каждый год, в начале мая, встречая старых боевых друзей, надевает на себя выцветший военный китель со скромно поблескивающей старым золотом пятиконечной звездочкой не кто иной как бригадир-осветитель Сангвинюк. А за что у него эта звездочка и почему он всегда грустнеет, когда при нем вспоминают о знаменитом на весь мир городе на Волге, спрашивать не надо, — только что-то сконфуженно пробурчит он в ответ. А ведь мог бы и отдохнуть, — старые раны ноют, да и годы уже не те. Так нет! Бесконечно влюбленный в тебя с самых молодых лет, весь во власти твоего капризного и жестокого могущества, вернулся он к тебе после долгих лет крови, горя и доблести и кинулся опять в пучину твоих разнообразных и многосложных дел. А очаровательная красавица и умница Вероника Сильвест-рова, многолетний кумир миллионов восторженных поклонников?.. А скромные граждане твоей волшебной страны — Ходунов, Холик, Муромец, братья Брюньоны? Все они на своих, подчас и совсем неприметных местах, служат тебе верой и правдой. И даже будущая мать, жалкая дылда Надя Пуританская, в расстройстве стремившаяся уйти от своих мучителей, — и та все равно хочет остаться под твоей гипнотической эгидой, только перейти в другие земли твоего обширного королевства.

Ну, а что касается таких ничтожных подданных, как Препоганов, Напыщенно и иже с ними, — то ведь, как гласит пословица: «В семье не без...» Тем более что и количество их у тебя минимально.

Что же касается Алексея Питухова, то, если обратиться к мифологии, о нем вообще речи нет, он в другом подчинении. Ранее им ведал Меркурий, а впоследствии, дай бог, займется Фемида*.

Так процветай же, славься в веках, даруя людям радость, мечту, надежду и улыбку, умная и глупая, великая и ничтожная, нежная и гневная, добрая и бессердечная, дорогая моя Десятая муза, будь ты проклята, жизнь моя, Кино!..

* Кажется, правильное имя.



Интересное кино, Никита Богословский, 1990



смотреть Курьер фильм онлайн
смотреть Небеса обетованные фильм онлайн
смотреть Суета сует фильм онлайн