Глава 8


ГЛАВА

Пятница (окончание)

13 ч. 30 м. — 15 ч. 47 м.

«Рафик» торопливо пробирался по территории студии, лихо лавируя между курными избами, Большим и Малым театрами, Эйфелевой башней и континентальной ракетой. Поскольку съемки фильма «Точность — вежливость кораблей» закончились, целехонький ранее Колизей был уже наполовину разрушен, и его развалины сильно напоминали взаправдашние. Повсюду валялись в беспорядке куски полых колонн, обрывки картонных карнизов, безглазые головы богов и богинь.

Машина плавно затормозила у двухэтажного приземистого цеха звука. Над главным входом красовалось голубое полотнище с радушным приветствием на русском и английском языках: «Нежный привет участникам и гостям Международного фестиваля одномиллиметровых фильмов! Директор студии Д. Ламанческий». Подпись Ламанческого, будучи в английской транскрипции значительно длиннее оригинального начертания, вылезала за трафарет, и последние ее буквы художник дописал уже на фасаде дома.

Алексей вылез из машины и, сопровождаемый Надей, тут же крепко взявшей его за руку, вошел в вестибюль. Невообразимый гам находящегося на перерыве оркестра сразу оглушил его. В углу, около вешалки, что-то орал в телефон музыкальный редактор Леня Зверев под мощ-

ный аккомпанемент разыгрывавшего рядом этюды тромбониста. На подоконнике, громко щелкая костяшками о мрамор, дулись в домино пожилые контрабасисты. Сквозь клубы табачного дыма с трудом можно было разглядеть группу скрипачей, окруживших своего концертмейстера, демонстрирующего им какой-то головоломный пассаж. В другом углу вестибюля, по второму телефону, инспектор оркестра безуспешно уговаривал какого-то Лялю срочно приехать на замену подведшего группу контрафагота.

Надя Пуританская, нагнувшись к Алексею, звонко, по-хозяйски чмокнула его в губы, каковой чмок, естественно, в этом шуме не был услышан даже самим получателем поцелуя, и, сказав:

— Я побежала корбидь бышей, вечероб операторы пересдибают крупдые плады Говядидой, лаборатордый брак! — тут же убежала.

Оставленный в одиночестве, Алексей, совершенно не зная, как ему попасть на запись музыки для «Стрельцов», наугад толкнул дверь павильона № 5, над которым горела огненная надпись: «ТИХО, ИДЕТ ЗАПИСЬ!» В павильон радостно ворвался вестибюльный гам.

— Что это за дурак срывает мне работу?! — выбежав из-за микшеровского пульта, потрясая кулаками, завопил режиссер дубляжа Михайло Заемный, здоровенный альбинос в квадратных зеленых очках.

— Ах, это ты, Ванька! — успокоился он, разглядев Алексея. — Ладно, ничего страшного, все равно дубль был паршивый! Посиди минутку, сейчас освобожусь.

Как читатель знает из своего многолетнего кино-зрительского опыта, голоса всех детей во всех фильмах звучат совершенно одинаково. Объясняется это тем, что в актереких штатах студии «Кинофильм» для озвучивания детской речи было предусмотрено только две единицы — Мальчик и Старуха. Мальчик, обязательно сын какого-нибудь режиссера, тонировал все роли детей обоего пола в возрасте от семи до пятнадцати, лет, никак не меняя своего бесцветного монотонного голоса, поскольку кинозрители к нему уже привыкли. Если же для озвучивания фильма нужно было много детских голосов одновременно, то Мальчика записывали на несколько пленок поочередно, а потом сводили на одну. Получалось если и не очень правдоподобно, то эффектно. Старуха же использовалась только для озвучивания голосов детей младше пяти лет. Это, знаете, такие писклявые, ненатуральные лилипучьи голоса детсадовских малышей,

произносящих во многих фильмах с экрана смешно искаженные, шепелявые и картавые слова, сопровождаемые страшными гримасами и неосмысленными телодвижениями, что всегда вызывает у зрителей умильные улыбки.

Когда Мальчик подрастал и у него начиналась голосовая мутация, его быстренько сплавляли на актерский факультет Киноинститута, окончив который, он, как правило, навсегда исчезал с киногоризонта. А на смену ему брали другого Мальчика, тоже из режиссерского потомства. Старуху же никуда пристраивать было не надо: она уже в течение сорока лет была профессором Киноинститута.

Алексей с интересом наблюдал за раскрывающейся перед ним новой тайной Десятой Музы.

— Поехали, дубль девятый! — хлопнув в ладоши, скомандовал Заемный. — Кольцо двадцать семь! Экран! Мотор!

Свет в павильоне поубавился, и на большом грязноватом экране появился, покрывая весьма малую его часть, экзотический пейзаж со множеством темно-зеленых кактусов, натыканных где попало в ярко-желтый, насыпанный до самого горизонта песок. Сочетание этих неестественно ярких цветов с ядовито-голубым небом, наверное, очень радовало оператора фильма.

На первом плане, надвинув на лоб сомбреро и облокотившись на связку бананов, полулежал на песке худющий шоколадного цвета подросток. Рядом с ним, поджав под себя ноги, сидел трехлетний карапуз в рваной, замызганной, достающей только до пупа рубахе, утирая рукой струящиеся сопли.

Лицом к экрану, оснащенные микрофоном и оркестровым пультом с листочками текста на нем, смирно стояли Мальчик и Старуха. Рядом, напряженно вглядываясь в экранное действие и по-дирижерски подняв руку, застыл Заемный. Экранную картинку молниеносно перечеркнул косой белый крест. Заемный тут же махнул рукой в сторону артистов, те, наклонившись, впились взглядом в экран. Появился крупный план паренька в сомбреро. По лицу его текли слезы, рот мучительно кривился. Он в горе ломал руки.

— Вчера бандиты из шайки Эль-Трепача заразили мою мать, — произнес лишенным всякого выражения, деревянным голосом Мальчик.

— Стоп, стоп! — закричал Заемный. — Сколько раз тебе говорят: зарезали, а не заразили! Девятый дубль

из-за тебя портим! Сначала! Экран! Мотор! Дубль десятый!..

Еще несколько раз Мальчик упорно говорил «заразили». Наконец, дело наладилось.

— Вчера мою мать зарезали бандиты из шайки Эль-Трепача, — так же тупо и бесстрастно проговорил Мальчик, совершенно игнорируя экранное горе и слезы своего персонажа.

— Дай банан! — потребовала сиплым и одновременно писклявым голосом старуха, постыдно кривляясь синхронно с экранным младенцем.

Последовавшую за этим сцену, когда малютка встал и справил свою малую нужду на кактус, Старуха уже не имитировала — кадр был немым. Карапуз, делая свое нехитрое дело, сосредоточенно молчал, а журчанье находилось в ведении шумовиков и записывалось отдельно, на другой пленке.

Наконец, после еще нескольких, совершенно таких же дублей, Заемный устало сказал:

— Перерыв! — и подошёл к Алексею.

— Очередная халтура, — раздраженно пояснил мастер дубляжа, кивнув в сторону потухшего экрана. — Обычная тарабумбийская мура. Финансовая надежда «Экспортфильма». А ты — молодец, благородная личность! — дружески похлопал он по плечу Питухова. — Не подвел! В пятницу — значит в пятницу! Сколько там за тобой? — и стал что-то подсчитывать, уткнувшись в записную книжку. — Ага, вот: восемьдесят два ре!

«Что же это за тип, Штанишко?» — недовольно подумал Алексей, не желающий бессмысленно гасить чужие долги, и сказал возможно дружелюбнее:

— Понимаешь, милый, бухгалтерия подвела! Я специально перед записью музыки к тебе заскочил, чтобы предупредить. Но вот уж во вторник обязательно! Хочешь, домой привезу? — с ни к чему не обязывающей его готовностью спросил он.

Заемный поморщился:

— Всегда у тебя, Ванька, всякие отговорки и объяснения! Думал, хоть раз не подведешь. Ведь тогда, на товарищеском суде, клятву давал, что исправишься! Прямо не знаю, что с тобой делать!..

— Слушай, милый! — убедительно воскликнул Алексей. — На этот раз уже совершенно точно — во вторник!

— Ну, ладно, что ж поделаешь, — сердито пробурчал Заемный. — Но уж смотри, во вторник — последний срок. — И, вдруг, ехидно улыбнувшись, добавил: — А

помнишь, как ты тогда взял на мизере две взятки? — после чего удалился на зов своего звукооператора, терпеливо перематывающего в кабине огромную магнитофонную бобину...

Проходя через вестибюль, Алексей задержался у большого, ранее не замеченного им плаката, напечатанного в две краски литографским способом:

ВНИМАНИЕ!!!

Уползло земноводное!

Омар, кличка Шариф, длина 28 см, объем груди 26,5 см, правая клешня короче левой, цвет черно-серый.

Просьба вернуть за небольшое вознаграждение секретарю Дирекции.

По поимке не варить!!!

Тип. «Кинофильм», тир. 200, ред. Р. Рассольников

Не будучи осведомлен о зоологических привязанностях директора студии, он подивился странному призыву. Однако все проходившие равнодушно скользили взглядом мимо — плакаты эти вешались часто, земноводное уползало не впервые, а вознаграждение за поимку оказывалось обычно таким мизерным, что не было никакого смысла ради него шарить по темным, грязным углам. В это время в вестибюле вновь появилась запыхавшаяся Надя Пуританская.

— Пойдеб, пойдеб скорее, — заторопила она Алексея. — Вребеди в обрез, а работы полдо!

Парочка шла довольно долго по покрытому истертыми дорожками коридору цеха звука. Наконец они добрались до углового павильона № 1, в котором, под традиционной сенью предупреждающего транспаранта «ТИХО! ИДЕТ ЗАПИСЬ!», царил обычный для всех звуковых павильонов шум и гам. Павильон был крохотным по сравнению с пятым. Алексей подивился, как эта примерно тридцатиметровая комнатка смогла вместить в себя симфонический оркестр человек в шестьдесят, хор, несколько солистов да еще и изрядное количество членов съемочной группы, почтительно приветствовавших появление своего шефа.

— Простите, друзья, за опоздание, — извинился Алексей. — Понимаете, с раннего утра над сценарием трудился. Можно начинать? — спросил он, набравшись нахальства.

— Какое там начинать, — раздраженно проворчал маленький, согнувшийся от старости дирижер Герц Орлеанский, морща густые седые брови. — Час уже как

баклуши бьем — контра фаготист в дымину пришел, теперь инспектор ищет замену по всем оркестрам города. Может, порепетируем пока с хором? — вопросительно взглянул он на стоящего рядом композитора Светофора Суваева, неказистость внешнего облика которого компенсировалась внутренней неполноценностью.

О нем, дорогие читатели, автор считает своим долгом рассказать поподробнее.

...Тыква, скрещенная с клюквой, резеда с навагой, нежные почки тополя, привитые к шкуре двуцветного тапира, вызвали бы меньше удивления, чем офицер пожарной охраны Светофор Суваев, на закате служебной карьеры скрестивший свою биографию с благородным искусством музыкального творчества. У него не было никакого слуха. Никакого чувства ритма. Никакой музыкальной памяти. На приемных испытаниях в любой, самой невзыскательной музыкальной школе его завалили бы единогласно. Все, буквально все не соответствовало его стремлению утвердить себя в этой новой профессии, такой чужеродной его основной. Многолетняя служебная деятельность Светофора Христофоровича протекала вполне благополучно, чему свидетельствовали многочисленные награды, украшавшие его грудь. Каждый раз, когда в столице руководимые им из служебного кабинета подчиненные части гасили какой-нибудь выдающийся пожар, он после удачного завершения операции представлял высшему начальству списки особо отличившихся борцов с огнем, не вставляя туда из скромности своей фамилии. Однако, по хорошо известной Суваеву традиции, начальство неизменно вписывало туда имя вдохновителя гашения, и Светофор Христофорович делался обладателем очередной медали «За отвагу на пожаре». И, таким образом, целых шестнадцать одинаковых планок украшали грудь руководителя борьбы с огненной стихией. Других наград у Суваева не было.

Время бежало, пожары привычно ликвидировались. Подступал заслуженный отдых. Впереди маячили невеселые перспективы — окучивание дачной клубники, «козел» на бульварной скамейке, критические письма на бытовые темы в «Вечерку», однообразный вечерний телевизор. Но энергичного и честолюбивого Светофора Христофоровича не устраивала ни в общественном, ни в материальном отношении жизнь рядового отставника. И он после долгого раздумья решил посвятить себя

искусству. Какому — он еще не знал, с этой областью он никогда доселе не соприкасался. Помог случай. Как-то к нему на прием явился пожилой музыкант Додик Афония, заснувший в пьяном виде у себя в комнатенке с сигаретой в руках и спаливший всю коммунальную квартиру. Афония был отличным музыкантом, но запойным алкоголиком, в минуты просветления перебивавшийся случайными заработками в композиторской среде: то кому-то сочинит «левую руку» в клавире, то грамотно гармонизует мелодию, то соркеструет эстрадную пьесу.

Суваев быстро смекнул, что Додик будет ему крайне полезен, даже необходим для осуществления предстоящих творческих замыслов. Используя свои многочисленные связи, он освободил погоревшего алкаша от судебной ответственности за нанесенный государству ущерб и твердо решил при активной помощи Додика приобщиться ко всем тем благам, которые, дает композиторская профессия.

Но это вовсе не означало, что Светофор Христофорович засел за учебники и под руководством Додика принялся изучать элементарную теорию музыки, упражняться в сольфеджио и писать задачки по гармонии. Нет, все обстояло гораздо проще и оперативнее. Не обладающий, как уже читатель знает, никакими, не только творческими, а и вообще элементарными музыкальными данными, Суваев хриплым голосом напевал Додику какие-то дикие рулады, тот записывал невразумительную мелодию, сильно изменял ее, гармонизировал, писал аккомпанемент. Будучи своим человеком в кругах создателей эстрадной песни, Додик без особого труда находил ав

тора-текстовика из тех, что беспрестанно вьются роем над головами композиторов-песенников, и, когда подтекстовка была готова, оркестровал песню и ставил на партитуре имя Суваева. Музыкантом Додик Афония был прекрасным, грамотным, хотя сам себя искренне настоящим композитором не считал. Опусы Светофора Христофоровича стали мало-помалу принимать на радио и на концертную эстраду, поскольку офицер пожарной охраны был человеком настойчивым и пробивным. Бездомного погорельца он поселил у себя в маленькой комнатке за кухней, кормил, платил постоянный процент (какой — мы не знаем) из обильно получаемых им гонораров и стал процветать. Получив при выходе в отставку еще более высокое офицерское звание, Светофор Христофорович стал появляться в парадной пожарной форме, вызывая уважение и даже некоторый трепет в организациях, принимающих его опусы.

Встав наконец окончательно на ноги, Светофор Христофорович дал волю многим, доселе томившимся под гнетом служебной дисциплины чувствам. Обнаружились кое-какие из имеющихся у нас еще пока человеческих недостатков. Оставался только где-то в глубине души страх — как бы не потерять Додика, который за последнее время все чаще и чаще уходил в долгий, глухой загул, что вызывало вынужденные перерывы в деятельности Светофора Христофоровича, объяснявшего эти подчас на недели затягивающиеся паузы своей «душевной депрессией» и «творческим застоем».

В кино (что было давней мечтой Суваева) он попал также без особенных сложностей. Его бывший высокий начальник позвонил Ламанческому. Димитрий Конд-ратьевич вызвал режиссера «Стрельцов» и дал ему категорическое указание взять Суваева на фильм. Шта-нишко, только еще начавший свою кинокарьеру, не осмелился ослушаться приказания, и договор со Светофором Христофоровичем был подписан. Мнения же музыкального редактора студии никто не спросил — на «Кинофильме» это было не принято...

Вернемся наконец еще раз к своим баранам, хотя Автор так до сих пор и не выяснил, что это означает.

— Может, репетнем с хором? — вопросительно глянул Орлеанский на стоящего рядом композитора.

Светофор Христофорович важно кивнул. Он вообще старался в опасных для него случаях непосредственного соприкосновения с профессиональными музыкаль

ными делами высказываться поменьше, дабы... Ну, тут объяснять читателю ничего не надо.

— У оркестра перерыв! — захлопал в ладоши инспектор, и музыканты, радостно загалдев, покинули свои места, побросав инструменты на стулья. Оставшийся хор не вытянулся в шеренги, как обычно на концертной эстраде, а разбился на отдельные группки, каждая из которых окружила свой специальный микрофон. Орлеанский, несмотря на свой почтенный возраст одетый в легкомысленную майку с большой буквой «Д» на груди, взмахнул руками, и хор довольно стройно грянул «Эпиталаму Императрице» на стихи поэта-текстовика Владимира Ленского:

Выходила на берег Катюша

Во своей короне золотой.

— Где ж, где ж ты, любимый мой Петруша?

Усмири характер свой крутой!

Орлеанский дирижировал^ по-мельничному махая костлявыми руками. Хор старательно выпевал странные слова, преданно следя за темпераментными выкрутасами дирижера. Однако в момент кульминации снова раздались аплодисменты инспектора.

— Товарищи, остановите репетицию! Контрафаго-тист пришел, будем писать оркестр. У хора антракт!

Прервавшись посередине «Эпиталамы», Орлеанский досадливо остановил разошедшийся было во всю хор. Павильон вновь начал заполняться неторопливо дожевывающими бутерброды музыкантами, лениво перебрасывающимися хохмами и репликами на своем бессмертном жаргоне. Рассевшись по местам, они продолжали свои далекие от искусства беседы, как правило, на финансовые и бытовые темы. Концертмейстер первых скрипок Яша Цахес, прозванный за свою огненно-рыжую шевелюру Циннобером, давясь от смеха, рассказывал вполголоса с интересом наклонившемуся к нему с дирижерского пульта Орлеанскому неприличный анекдот про двух эстрадных артистов-старух. Ассистенты звукооператора Клея пробирались через гущу вплотную сидевших духовых, чтобы заново переставить микрофоны. В углу павильона сгрудилась творческая группа «Стрельцов», для которой, как водится, все это музыкальное колдовство было совершенно чужим, далеким и непонятным. Но еще более чужим, далеким и непонятным было оно для композитора фильма Светофора Христофоровича Суваева.

Вид симфонического оркестра приводил его в трепет. Но

это не был священный трепет творца, вдохновленного светлым потоком оркестровых мелодий. Нет, это был панический ужас первобытного человека перед неопознанными и могущественными высшими силами. Оркестр смеялся над его невежеством. Трельно заливались деревянные, ржали трубы, по-диаконски ухали геликоны, в изнеможении от закатистого смеха глиссандировали тромбоны. Оркестр презирал чужака, считал его ничтожным, ненужным. Поэтому-то Светофор Христофорович, как только оркестр приготовился к репетиции, тихонько и незаметно удалился в дальний угол павильона, отгороженный грубой фанерной ширмой, каковой иногда отделяют солистов от оркестра для создания специальных эффектов при звукозаписи. За ширмой этой стоял крохотный столик, за которым сидел, склонившись над дубликатом партитуры, проникнувший сюда еще до начала смены совершенно трезвый Додик Афония. Забравшийся за ширму Суваев сел рядом с ним, взял партитуру и, держа ее вверх ногами, глубокомысленно полистал, удовлетворенно кивнул головой.

— Внимание, оркестр! — между тем командовал Орлеанский, с трудом входя в творческое состояние после анекдота Цахеса. — Откройте номер двенадцать — «Ариозо царевича Алексея». Занят весь состав, кроме гобоев. Номер идет сразу со второй цифры. Солист здесь?

Знаменитый эстрадный баритон Жозеф Кулаков, одетый среди бела дня в малиновый с серебром смокинг, голубые, переливающиеся на свету брюки со сверкающими вкраплениями стразов вокруг ширинки и с огромной голубой, отороченной изумрудами меховой бабочкой на мощной шее, приветственно помахал в ответ дирижеру из оккупированного съемочной группой угла.

— Подождите минутку, Жозя, сейчас быстренько откорректируем и тогда уже сразу с вами. Партию выучили?

— А как вы думаете? — задал встречный вопрос певец, который впервые увидел «Ариозо» две минуты назад, поскольку у него сегодня уже было два шефских и один левак. Но он прекрасно читал с листа, а до вдохновения и вхождения в образ ему дела не было — это все выполнял за него артист Стрихнин, снимающийся под кулаков-скую фонограмму.

Орлеанский снова обратился к оркестру:

— Итак, номер двенадцатый, сразу со второй цифры, пиано, модерато, начали!..



Интересное кино, Никита Богословский, 1990



смотреть Курьер фильм онлайн
смотреть Небеса обетованные фильм онлайн
смотреть Суета сует фильм онлайн