Глава четвертая СПОР У ЭКРАНА


Глава четвертая СПОР У ЭКРАНА

Против проявления героизма может выступать только подлец. Те, кто упрекает меня в том, будто

я в моих фильмах стою на антигероической позиции, клевещут на меня.

Анджей Мунк

ГЕРОИЗМ ИЛИ АНТИГЕРОИЗМ?

Спор о героизме и антигероизме вовлек в свой водоворот польских философов и социологов, публицистов и романистов, критиков, художников. В книгах и на экране, в студенческих театрах и на собраниях маститых ученых начали горячо спорить о том, имеет ли объективную ценность героизм, прекрасна или же смешна национальная склонность польского народа к патетике, романтическому действию, героизму? Некоторые даже ставили вопрос: что разумней — быть героем и пожертвовать жизнью или же ценой антигероизма сохранить ее?

Конкретным приложением этих споров чаще всего были сентябрьская катастрофа 1939 года — начало войны и Варшавское восстание 1944 года. Это были периоды наивысшего драматизма в истории Польши XX века.

1 сентября 1939 года фашистская Германия начала оккупацию Польши. И встретила сопротивление. Армия и народ страны пытались противостоять вооруженному до зубов врагу. Стреляли по врагу Варшава, Гдыня, уланы шли в последнюю атаку, с боем отступала армия, нанося урон врагу, ощетинились мирные дома, в лесах собирались остатки разбитых польских воинских частей, чтобы снова идти в бой, неравный и безнадежный. Гитлеровцы, до этого не встречавшие отпора, по сути дела, в те годы только на территории Польши вступили в войну, почувствовали не только духовное, но и боевое сопротивление.

Невозможно было долго сдерживать натиск неизмеримо более сильного врага. Польская армия была разбита. Те, кто еще недавно сражался, вынуждены были уйти в подполье, эмигрировать, многие стали заключенными концлагерей, многие с честью сложили головы в бою. Началась долгая ночь оккупации.

Польский сентябрь 1939 года означал не только трагическое, но и полное героизма начало войны. Это был и конец насквозь прогнившего строя, глубоко повинного во многих несчастьях и бедах народа. Лживость, фанфаронада буржуазных правителей прикрывали политическую продажность, экономическую слабость, общественный кризис, достигший к этому времени своей кульминации. Буржуазная Польша шла семимильными шагами по пути фашизации. Зараженная иллюзиями профашистского толка, неустойчивая и слабая страна не могла противостоять не только военной силе фашизма, но и духовно не была готова к борьбе.

Писатель Казимеж Брандыс в «Письмах к госпоже Z» с горечью вспоминает: «Это был порог нашей зрелости. Мы ощущали старость в сердце, позор заглядывал нам в глаза — мы проиграли до битвы. Хромающий полуфашизм режима выпестовал с определенного времени свирепое дитя, отвратительное создание польского фашизма... И вот теперь это внебрачное дитя должно было сесть на шею своего воспитателя. Происходило это над нашими головами.

Народный фронт практически перестал существовать. Ничего не оставалось, как только ждать ночи длинных ножей.

Поэтому начало войны мое поколение встретило с чувством, похожим на облегчение. Говоря о поколении, имею в виду не ровесников, а единомышленников. Те, для кого решающим переживанием была встреча с фашизмом в собственном народе, приняли как спасение факт, что за одну сентябрьскую ночь фашизм стал смертельным врагом их народа; что подлость пришла извне, что слово «фашист» отныне для поляков совпало со словом «гитлеровец». Господа постарше сбежали, кое-кто снял штурмовки, чтобы смешаться с подпольем. Страна избежала оподления, мы — позора. Мы знали, что надвигаются страшные дни, но все же более чистые. . .

. . .Как им (молодежи.— Я. М.) объяснить, как поклясться, что это правда? Что предвоенная Польша была глупая и злая? Что шли мы прямо к самоубийству, в

1 R

пропасть злодейства, в вонючий мрак?»

Жестокое, но честное признание. К этому нужно добавить, что «слабость» правящих кругов к фашизму соседствовала с культом громкой фразы. «Патриотизм», «посвящение отчизне», «историческое призвание», «святая миссия» были как никогда в ходу на идеологическом рынке. Молодежь искренне и жадно впитывала в себя эти понятия, не всегда давая себе отчет в том, что высокие слова прикрывали подчас самый оголтелый и низменный шовинизм, презрение к другим народам, классовое неравенство, политическую продажность. Рядом шли цинизм и романтическая вера, беспринципность и жажда чистого подвига, равнодушие и беззаветность. Особенно остро и ярко сказался этот «польский дуализм» в сентябре 1939 года.

Война развеяла многие иллюзии, сорвала маски, обнажила правду — ничтожность старой власти и величие героического усилия народа. Жестокую цену заплатили поляки за годы «мирного» растления. Довоенная Польша распалась, погребая под обломками своими миллионы человеческих жизней.

В политической ситуации Варшавского восстания 1944 года есть много похожего. И тут героизм повстанцев-патриотов был спекулятивно использован реакцией, антинародным эмиграционным правительством, находящимся в Лондоне. «Лондонцы», бросив призыв: «К восстанию!», заведомо шли на авантюру, заведомо обрекали восставших на гибель. Но шли на это, преследуя свои мутные политические цели. Так было принесено в жертву еще множество человеческих жизней.

Реакционное правительство исподволь готовило «эффектную ситуацию», которая должна была бы стать демаршем против приближающихся победоносных советских войск и как решительный шаг в сторону империализма. Сохранилось немало документов, подтверждающих это. И вот именно такой «эффектной ситуацией» и должно было стать восстание.

15 апреля 1944 года правая газета «Panstwo Polskie» писала: «Ежели даже ценой новой польской крови и новых наших жертв удастся убедить и мобилизовать мнение и отношение англосаксов на нашу сторону...— то цена, заплаченная за это дело, не будет слишком высокой».

Откровенность этого признания не требует комментариев.

Решено было начать восстание. Рядовые бойцы Армии Крайовой были убеждены, что противник, ослабленный Советской Армией, быстро сложит оружие. Их цель была благородной — ускорить победу, внести свою лепту в освобождение отчизны. Так, безоружные и обманутые, пошли они 1 августа в атаку на вооруженные до зубов многочисленные части оккупантов.

В первый же день стало ясно, что восстание обречено. Чем выше поднималась волна народного героизма и патриотизма (к бойцам АК присоединились все, кто мог держать в руках оружие), тем яснее становилась бессмысленность и преступность этой «эффектной ситуации», длившейся шестьдесят три мучительных дня и унесшей сотни тысяч жертв.

И в этом случае, как и в сентябре 1939 года, героизм нужно отделить от подлости, патриотизм от измены.

Страх перед «большевизацией» Польши, перед ее социалистическим будущим толкал врагов народного строя то в объятия англо-американского империализма, то в объятия гитлеровцев (что чаще и чаще случалось к концу войны). Все это приводило к тому, что Сопротивление все больше становилось неоднородным, внутри него возникало множество групп разной политической окраски. Одни из них сплачивались в общей борьбе с врагом, другие становились на путь измены — открытой и тайной — и входили в контакт с оккупантами, изменяя делу Сопротивления, изменяя народу.

Картина была сложной, пестрой. И когда восстание было жестоко подавлено, когда Варшава превратилась в кладбище, не сразу можно было точно найти виновных, понять причины и следствия произошедшей трагедии. Разоблачение пришло несколько позже, когда стала ясна истинная сущность антинародной политики руководителей Армии Крайовой, лондонского правительства, правда об их деяниях.

В послевоенные годы, особенно во второй половине 50-х годов, получили хождение два взгляда на польскую историю, и, в частности, на 1939 год и Варшавское восстание. Писатель, знаток военной истории Збигнев Залусский так характеризует их:

«Я хочу защитить ее (историю.— Я. М.) от фальшивых друзей, которые, захлебываясь от восторга перед ее кровавой патриотической жертвенностью, от героизма «без границ», сами переходят все границы рассудка и тянут на пьедестал национальных добродетелей — легкомыслие, глупость, кабо- тинскую позу и обыкновенный идиотизм.

Я хочу защитить ее от врагов, которые, умаляя эти понятия, самопожертвование прозвали ненужной жертвенностью, героизм — геройством, а легкомыслие, каботинскую позу и обыкновенный идиотизм возвели в ранг наших национальных недостатков, якобы исторически подтвержденных.

Эти-то друзья и враги общими усилиями портят репутацию нашей истории в

глазах сегодняшнего поколения».

В литературе и искусстве особое распространение получила вторая — антигероическая позиция. Апологеты ее поставили под сомнение вообще необходимость героизма. Правда, чаще всего речь шла о только что пережитой войне, но в азарте спора стали почти непременными разговоры о «судьбе поляка», «польском комплексе», «романтизме нации», о «героических мифах» и так далее, то есть о категориях общих. Употребление этих в высшей степени ответственных слов иногда было полемически неоправданным, а подчас и демагогическим. Все эти понятия, которым была объявлена война, лишенные своего исторического, социального, политического смысла, толковались иногда узко эмоционально, что приводило к самым вольным выводам и заключениям.

Как уже было сказано в главе о трилогии Анджея Вайды, все его первые картины были посвящены судьбе молодого поляка. Интересна история встреч этих фильмов с критикой. «Канал» был принят более чем холодно, почти враждебно. В трудностях и спорах рождался «Пепел и алмаз». Атака на эти фильмы велась отнюдь не с идеологической позиции. Говорилось о фактических неточностях (не там был вход в каналы, не так должен был быть одет Мацек), о мрачности кадров, стиле барокко, о композиции, отсутствии финала в «Канале». Но тогда, в момент выхода фильмов на экран, никто и не думал приписывать им антигероические тенденции.

Позже, когда в полную силу зазвучали разговоры о польской школе, когда она, эта школа, благодаря названным картинам Вайды, произведениям Мунка, Кавалеровича и других художников, получила мировое признание, именно тогда и сформировалась «теория антигероизма». А фильмы post factum были приписаны по ведомству антигероизма.

Известный критик Кшиштоф Теодор Теплиц в книге «Сеанс мифологии» писал: «. . .народу адресуется упрек: вы глупы, ваши начинания смешны, ваш героизм никому не нужен, ваши фетиши, морали и святости — игра опереточных жестов и фарсовых трюков. Смейтесь над этим, и это, быть может, станет antidotum опереточности вашей ситуации. Понять собственную смехотворность значит ее

1 Я

преодолеть. Это и есть реакция антигероическая».

Еще в 1959 году, на самой заре антигероизма, К. Теплиц опубликовал в журнале «Диалог» статью «Героическая незрелость», в которой провозглашал необходимость излечения народа от романтизма и героизма.

Вслед за ним многие критики занялись пересмотром произведений польской школы. Было во всеуслышание объявлено, что антигероизм — первая и самая главная заповедь польской школы, определяющая характер, содержание, своеобразие ее. После этого оставалось сделать немногое — подогнать лучшие фильмы под эту схему, приспособить их (подчас мучительно деформируя), а то, что решительно не подходило, отбросить как недостаточно польское, как старое, несовременное (так, например, делалось с творчеством Форда). В такой трактовке жизнь на экране была полна неверия, одиночества, патологии, цинизма, жестокости. Это считалось модным, современным, а тезис о лечебной терапии этих средств должен был оправдать все, отвести все возможные упреки. Возник странный лозунг: «Чем хуже, тем лучше», и он, этот лозунг, вызвал к жизни картины так называемой «черной серии», в которых подвергались девальвации гражданские и нравственные ценности, где жизнь рисовалась только лишь черной краской, а доблестью считалось умение высмеять. Экран заполонили циники и пьяницы, страдальцы и мертвецы.

Для того чтобы сделать попытку разобраться в этом нагромождении сложностей, противоречий и хитросплетений, попробуем сопоставить антигероические теории с живой практикой польского кино.



Кино Польши, 1965