ДВА ФИЛЬМА ЕЖИ ПАССЕНДОРФЕРА 2


Фильм Ежи Пассендорфера «Покушение» — художественный кинодокумент о героизме, об одном эпизоде истории. Из таких эпизодов и складываются понятия национальной гордости, патриотизма, чести, человеческого достоинства. Именно так воспринимает этот фильм и сегодняшняя молодежь. Она гордится своими сверстниками и, может быть, даже чуть завидует им.

Им было по шестнадцать-восемнадцать лет. У оставшихся в живых по-разному сложились судьбы. Какие же они теперь, эти герои-романтики? Как жизнь расплатилась с ними за подвиг? Что осталось в их благородных душах?

На эти вопросы пытается ответить тот же Ежи Пассендор- фер в снятом через год после «Покушения» фильме «Возвращение» («Поиски прошлого»). И этот ответ убийствен по своей жестокости и... исторической неточности.

Позади осталось прошлое — время, когда цена человеческой жизни стала трагически низкой, когда день мелькал, как мгновение, а секунда опасности вырастала в вечность; когда достоинство человека измерялось немедленным действием; когда отвлеченные, подчас школьные понятия родины, героизма, братства, морали приобретали острый вкус реальной повседневности, а привычные понятия мирной жизни — хлеб, постель, крыша — вырастали до масштабов мечты.

Это было прошлое. Оно еще заполняло настоящее, но все же постепенно отдалялось, становилось меньше в размерах, в своей психологической значительности. Бывшие юноши и девушки входили в свое настоящее, в пору зрелости. Это они подняли из руин Варшаву, они своими руками, умом, сердцем вернули жизнь своей стране, это они строили и размышляли, любили и спорили, мечтали и действовали. Это они, их родители и их дети — люди новой Польши.

Это сегодня так. Но было время, когда именно это поколение (вернее, какая-то часть его) вынуждено было пережить самую большую свою трагедию. У некоторых из них после войны не оказалось будущего. Так случилось с Седым — героем повести Романа Братного «Счастливые истязаемые».

Бывший «аковец», он вынужден был уехать за границу, пройти тернистый путь эмиграции. Прошлое для него стало единственной конкретностью, а настоящее было похоже на многолетний сон. В душе жило, становилось навязчивой идеей одно лишь желание — возвратиться в прошлое, вновь встретиться с молодостью.

104

И вот спустя пятнадцать лет Седой приезжает в Варшаву, в город, который был его прошлым и который стал участником его драматических воспоминаний. Он ищет встречи с Варшавой — со своими бывшими соратниками, со своей любовью, совершает, как сам выражается, «идиотский визит к собственной молодости».

В повести Романа Братного «возвращение» Седого имеет много мотивировок. Он этого хотел долго и упорно, сознательно стремился проверить свои воспоминания и, может быть, попробовать на родной земле научиться заново жить, избавиться от мучительной ностальгии и, наконец, реабилитировать память матери, совершившей в годы оккупации ошибку, расцененную как измена. Он оставляет за собой в Париже обеспеченную жизнь, семью.

В фильме Пассендорфера произошла знаменательная метаморфоза героя, изменились мотивировки. Он приезжает в Польшу случайно. Хозяин, у которого он служит шофером, едет по каким-то делам в Польшу, и Седой вынужден его сопровождать. Он заранее знает, что не останется в своей стране. Перед ним и не стоит проблема выбора. И то, что он, по сути, человек, на чужбине униженный и обездоленный, возвращается обратно во Францию, ставит под сомнение все, с чем он встретился на родине, усугубляет драматизм ситуации, но нарушает пропорции правды. Куда же Седой «возвращается»? В повести это не вызывает сомнений. Он не мог остаться на родине, потому что почувствовал себя банкротом, духовным изменником, не способным начать все сначала. Вот как звучит финал в повести:

«У вас есть что-нибудь, подлежащее пошлине? — спросил вежливо чиновник.

Седой молчал. Потом отрицательно покачал головой.

—    Не вывозите никаких ценностей?

—    Нет, — ответил Седой, — никаких. «Все, — подумал, — оставил».

Он смотрел внимательно на медленно поднимающийся шлагбаум. Так, вероятно, смотрит на гильотину приговоренный к смерти. В той степени, конечно, сколько ему дозволено видеть. Действительно, как это выглядит?..

Он постепенно нажимал на педаль. Машина бесшумно, медленно проскользнула под шлагбаумом. Седой в шоферское зеркальце увидел, что за ним опустился шлагбаум.

л

—    Возвращаюсь из молодости,— подумал он».

А вот финал фильма «Возвращение»:

Подъезд гостиницы. У машины Седой. В лакейском поклоне склоняется он перед хозяином, садящимся в машину. Машина трогается. Мелькает дорога. Граница.

—    Вы хорошо провели время в Варшаве? — спрашивает хозяин.

—    Спасибо, хорошо.

—    Ваше пребывание там не было слишком коротким?

—    Нет,— отвечает Седой.

Граница остается позади. Опускается шлагбаум. Впереди перспектива дороги.

'Roman Bratny. SzczAsliwi torturowani. Warszawa, 1958, PIW, st. 76.

Совсем иной смысл. В одном случае — драма человека, оставившего «по ту сторону» все, в другом — спокойное завершение неудавшегося визита, в одном — трагедия, в другом — мелодрама, в одном — катастрофа, в другом — разочарование.

105

Подобных несовпадений между повестью и сценарием множество. В повести Седой — человек, способный остро и глубоко чувствовать. Все годы разлуки с родиной он пронес чувство к Инне — товарищу по подполью. Эта любовь — одно из «чудес» прошлого Седого, его молодость. В Варшаве он ищет ее, жаждет и боится этой встречи. Но вот он встречает Магду — жену бывшего товарища, и образ Инны начинает тускнеть, отдаляться. Седой испытывает смятение, он радуется тому, что снова чувствует, что спадает с него оцепенение многих лет, что возникает ощущение настоящего. В повести его отношениям с Магдой отведено чуть ли не главное место. И естественно, что встреча с Инной приобрела иное содержание. Седой понял: то, что принадлежит прошлому, искусственно не вернешь, и он дает понять это Инне.

В фильме линия Седой — Магда сведена почти к нулю. Он ищет Инну, только ее, находит, испытывает полное счастье («Мне никогда не было так хорошо»). Он всматривается в ее глаза, стараясь как бы прочитать в них ответы на все вопросы и на главный («Как поступить мне?»), но Инна разражается истерическим монологом, в котором казнит себя, его, жизнь.

Под звучание этого монолога Седой... засыпает в кресле, а наутро обнаруживает заботливо укутанные пледом ноги, пустую комнату и записку: «Не ищи меня. Нас уже нет».

Вот эта фраза «нас уже нет» стала ключевой в режиссерском прочтении. Весь фильм — искусные (подчас изысканные) вариации на эту тему, в этом философский, «антигероический» заряд.

Седой вполне мог быть одним из героев «Покушения». В «Возвращении» есть прямые ссылки на это. Он был участником покушения, ему было столько же лет. Варшава, любовь, подполье. Все как там. Режиссер подчеркивает родство героев своих двух фильмов и как бы рассказывает нам сначала о прекрасной их юности, а потом о печально-трагиче- ской поре их равноденствия, о крахе иллюзий, о пустоте, которая страшнее смерти. Что же, можно возразить: разве и так не бывает? Мог же произойти подобный слом в судьбе человека? Мог. И происходил. Но авторы фильма проповедуют идею общности этого процесса, они

наделяют подобной судьбой всех своих героев. И тех, кто уехал, и тех, кто остался. Тех, кто чего-то ждал, и тех, кто действовал.

Самую разительную эволюцию по сравнению со своим литературным предшественником претерпел образ капитана. В воспоминаниях Седого капитан был лучшим — самым взрослым, самым храбрым и умным. Он был «предводителем», их гордостью, эталоном романтических представлений. Сегодня капитан старик. Жизнь не очень удалась ему. Он где-то служит, но заработка не хватает. И он вынужден заниматься «частным ремеслом» — поднимает петли на чулках.

В книге он — человек, сохранивший достоинство, гордость, неподкупную честность. Совсем не из породы несчастливых. Он делает вид, что не помнит Инну, потому что она сама попросила его об этом.

106

В фильме встреча с капитаном — самый трагический эпизод. Выживший из ума чудак. Он действительно ничего не помнит — ни Седого, ни Инны. Жалкое ничтожество. Жадный собственник, все помыслы которого заняты огородом и садом.

Тема «нас уже нет» отыгрывается здесь с полной силой. И естественно потрясение Седого, посетившего этого живого мертвеца.

Мертвец и другой «участник прошлого» — модный писатель Вольский. В повести он обыватель, занятый обогащением. Мещанин с амбицией. Холодильник, туристские поездки, деньги, слава — во имя этого, вернее, этим живет Вольский. Но он живет. В фильме это тоже мертвец. Человек, уничтоженный страхом. Он сочинил легенду о своем героизме, на лжи построил свою жизнь, благополучие. Появление Седого пугает Вольского, ведь тот может его разоблачить. Просто так, к слову. И больше ничего мы не узнаем о Вольском, о том, что произошло с ним дальше. Да и что могло произойти с мертвецом?

И, наконец, Анджей. И здесь изменения. В «Счастливых истязаемых» — это один из самых привлекательных образов. Больше других сумел Анджей сохранить жар сердца. Из тех лет он вынес и сохранил любовь к Инне, чувство братства, оптимизм, юношескую веру во все настоящее в человеке, отзывчивость на доброе и злое. В книге он говорит Седому: «Сейчас все иначе. Нам вернули не только прошлое. Сейчас мы опять в ответе за судьбу этой оплеванной страны.

А

Вернули нам не только гордость. Расплата закончена».1

'Roman Bratny. Szczfsliwi torturowani. Warszawa, 1958, PIW, st. 132.

В фильме этих слов нет. Есть другие: «Погляди, что. делается вокруг. Ведь жизнь не стоит на месте». Общие, обезличенные фразы. Таким же общим, обезличенным стал и образ. В фильме у Анджея жена, сын. К Инне он равнодушен. Гнетет его одна забота — нужны деньги, чтобы стать хозяином такси. Кстати, эта линия непропорционально выросла в картине.

И, наконец, Инна. Бывшая связистка отряда. Человек, потерпевший крушение. Вероятно, она была похожа на Кристю из «Покушения». Чистая, романтическая, немного экзальтированная, бесконечно влюбленная. В повести Братного — это один из самых интересных и сложных образов. Инна пропустила жизнь, позволила ей пройти мимо. Она стала врачом, но это не наполнило ее души, а случайные связи только опустошили и разочаровали. Всю жизнь она ждала

Седого, а встреча с ним не принесла счастья. Рядом с ней была любовь Анджея, была жизнь, а Инна прождала чего-то.

— Чего же я искала? — думает она.— Искала, как можно переждать? Что? Жизнь?..

И она по-иному начинает думать об Анджее, как бы просыпается от какой-то спячки. В фильме, как уже было сказано, Инна подводит итог всему знаменательным «нас уже нет».

Польский критик Збигнев Клячинский в рецензии на этот фильм писал: «Нас уже нет? Неправда. Мы есть. И те, из поколения «шестнадцатилетних», и те, старшие, те, которые боролись в горящей Варшаве, и те, которые шли освобождать ее с далекой Камы и Оки... Встретить нас можно в каждом повседневном дне, в каждом деле, имя которому действительность».

107

Збигнев Клячинский сам из поколения «шестнадцатилетних», участник подполья. В своей статье, так и названной «Нас уже нет?», он ссылается не только на себя, но и на многих и многих других, переживших трагические годы и оставшихся людьми ■— живыми и счастливыми.

Каждый, кто побывал хоть раз в Варшаве, навсегда запомнит не только красоту этого чудесного города, его юность и величественную старину, но следы и шрамы, оставленные историей на лице Варшавы. Не забудет никогда мраморных таблиц, на которых написано о том, что здесь расстреляны фашистами польские патриоты-борцы. Около этих табличек- святынь всегда живые цветы. Их приносят по установившейся традиции варшавские школьники. Их много, очень много в Варшаве, этих трагических мест, этих мраморных мемориальных таблиц. Их чтут и хозяева города, и гости сегодняшней Варшавы.

Поэтому с острым и горьким чувством неловкости смотрится эпизод в фильме, когда Седой останавливается у братской могилы, чтобы. . . прикурить от вечного огня. Зачем же так?

В одном из интервью Ежи Пассендорфер сказал: «Самые важные события произошли в прошлом, а сегодняшний день или углубляет их, или нивелирует. Многие застарелые комплексы у людей, которые когда-то держали оружие в руках, требуют сейчас ликвидации. Такие есть и среди нас. Нужно помочь таким людям вырваться из круга этих комплексов, помешать им копаться в ранах, создавать драмы. Помочь им возвратиться к жизни». И дальше: «Мы хотим такого оптимизма, который уравновешивал бы темные стороны жизни.

Современный фильм должен помогать жить, мобилизовы- вать, давать силы, должен иметь в конечном счете оптимистический акцент».1

Эти великолепные мысли были высказаны в период работы над фильмом «Возвращение». Но как они разнятся от того, что прозвучало с экрана. Кого «вернул к жизни» фильм Ежи Пассендорфера и в чем его «оптимистический акцент»? Трудно найти в польской кинематографии более пессимистическое произведение, до краев исполненное горечи, разочарования, уныния и неверия. Это самый антигероический фильм польской кинематографии, самая крайняя позиция в споре. И эта позиция имеет много уязвимых мест. В том числе — отсутствие психологических мотивировок поступков людей. Ситуация, предложенная писателем, не только возможна, но и достойна внимания, интересна и поучительна. Книга была написана в 1958 году, а фильм появился в 1960. Эти два года, отдаляющие повесть от экрана, были знаменательными в жизни Польши. Многие конфликты, до того времени актуальные и болезненные, по сути, перестали существовать. Картина запоздала. Но даже не в этом суть. Вместо образов на экране появились условные обозначения. Седой стал «аковцем» вообще, Инна разочарована и цинична, Магда,

108

Вольский, жена Анджея лишены характера. Вся ситуация стала головоломкой, ребусом — отчего, зачем, почему так, а не иначе — эти вопросы возникают у зрителя непрерывно, но ответа на них он не получает. Основная неправда все же таится в финале. Встреча Седого с Инной лишена всякой психологической достоверности. Не найдя лучшего повода к расставанию (а этого требовала концепция фильма), режиссер «усыпил» Седого, а Инну заставил обрушить на него поток случайных обвинений. А ведь до этого была великолепная сцена — любовный дуэт,— из которой нам показалось, что Инна и Седой продолжают любить друг друга, что наконец они обрели счастье, ухватили «синюю птицу». И вот что-то становится между ними стеной. Пусть даже будет так. Но что это за стена? Только лишь ощущение Инны, что она постарела и теперь не так хороша, как раньше? Это мелко, недостаточно для появления злополучной записки «нас уже нет».

Условность ситуаций, отсутствие психологической полноты жизни образа помешали великолепным актерам сделать своих героев живыми, интересными для зрителя, который в общем-то остался равнодушным к их судьбе. Анджей Ла-пицкий (Седой) и Алина Яновская (Инна) — «асы» польского кино, но даже они оказались беспомощными, не смогли преодолеть картонность своих героев.

Ежи Пассендорфер, бесспорно, талантливый режиссер. В этом убеждает нас и фильм «Возвращение», сделанный мастерски, если можно так сказать, элегантно. Пластическая сторона картины (оператор Казимеж Конрад) безупречна, подчинена логике фильма, его идейному, внутреннему строю. Пустые, будто мертвые пейзажи Варшавы (старой и новой); безлюдный парк с «орудиями увеселений»; пролет туннеля, как пушечное дуло; машина, как краб, ищущая дорогу в ночи; шахматная доска площади с пешкой-стариком, указывающим дорогу к несуществующей улице; бар с перевернутыми, будто ощетинившимися стульями и многое другое. Все это играет на тему. Так же, как играет на тему и музыка Анджея Курилевича — меланхолическая мелодия, хромая и одинокая.

Отбор именно этих выразительных средств, их своеобразная гармония, подчиненность идейному замыслу — свидетельство талантливости и мастерства режиссера. Весь вопрос в том, на что они направлены. Нам показалось, что в пустоту. В этом поражение картины.



Кино Польши, 1965