«ЗАПРЕЩЕННЫЕ ПЕСЕНКИ»


«ЗАПРЕЩЕННЫЕ ПЕСЕНКИ»

Осенью 1964 года в варшавском театре «Атенеум» мне довелось побывать на премьере спектакля «Пусть только зацветут яблони». Это было необычное, интересное представление; об этом свидетельствовала эмоционально накаленная атмосфера зрительного зала, настроение которого резко менялось — от меланхолии к бурному веселью, от горькой задумчивости к активному проявлению радости.

Поэтесса, автор многих популярных песен Агнешка Осецкая написала даже не пьесу, а скорее либретто этого оригинального спектакля, в котором героем и атмосферой, сюжетом и драматургическим конфликтом была. .. песня. И песня не придуманная только что, сочиненная для спектакля, а песня хорошо знакомая, оживляющая в памяти страницы жизни народа.

15

В спектакле было два акта. Первый состоял из довоенных песен. Здесь были звучащие сегодня зло, обличительно мещанские романсы «сытых», задиристые, полные юмора мелодии улицы, беззаботные шлягеры, в которых сказались пустота и легкомыслие общества перед катастрофой 1939 года. Песни отчаяния и гнева, песни протеста и борьбы передавали душевное состояние народа в годы оккупации, в годы Сопротивления.

Второй акт — композиция мелодий новой Польши, строящей, жизнелюбивой, веселой, когда нужно, злой и непримиримой.

Исполнителями выступали персонажи, имевшие не только точные социальные характеристики, но и остроумные биографии, напечатанные в программках. Не было привычного драматургического сюжета в этом представлении, но был сюжет истории, не было сценических коллизий и конфликтов, а были коллизии и конфликты польской истории. И все это выражалось через песню. Отличный замысел.

Но этот спектакль напомнил другое событие, происшедшее за семнадцать лет до премьеры «Пусть только зацветут яблони». Премьеру «Запрещенных песенок» в январе 1947 года.

Там тоже песня была героем, и там через волшебную призму знакомых мелодий воскрешались события недавней истории. С экрана впервые зазвучали песни военного времени, песни сопротивления.

Идея этого фильма родилась у Людвика Старского. Сначала он хотел построить сюжет, в основе которого была бы история двух популярных песен — «Секира, мотыга» и «Сердце в вещевом мешке». Потом захотелось обогатить замысел. И был объявлен конкурс на лучшее предложение. Актер Ежи Душинский, давно собиравший военные песни, пришел на студию со списком произведений. Пришел и... попался. Стал исполнителем главной роли.

Режиссер Леонард Бучковский, оператор Адольф Фор- берт и автор сценария Людвик Старский начали снимать фильм, имея приблизительный сценарий, одну трофейную, почти разваливающуюся и страшно тарахтевшую съемочную камеру, спортивный зал вместо ателье и полное отсутствие «натуры» предвоенной Варшавы.

Дело в том, что действие фильма происходило в Варшаве, начиналось в 1939 году и заканчивалось после войны. Съемочная группа располагала огромным выбором «пейзажей» руин, но где взять пейзажи неразрушенного города?

Приходилось с трудом выискивать крохотные оазисы — одну стену, фасад дома (за которым была пустота), многое приходилось строить. Так была создана декорация здания филармонии. Надо было снять несколько кадров из окна идущего трамвая. На счастье, трамвай уже начал ходить, но из окна были видны опять только руины.

Зато как облегчилось дело, когда подошли к эпизодам восстания. Здесь было сколько угодно настоящих, а не декорированных пейзажей. Снимали в подлинных местах боев, на подлинных баррикадах, стреляли настоящими патронами, потому что не было холостых.

Немало трагикомических эпизодов, связанных с созданием этого фильма, вспоминают участники его. Ежи Душинский рассказывает об эпизоде, когда на сцену похорон партизана собрались жители ближайшей деревни, уверенные, что бандиты убили коммуниста. И никак не могли понять, что присутствуют на съемке, а не на настоящих похоронах.

16

Леонард Бучковский вспоминает, что и в самой Варшаве на съемках было немало неожиданных конфликтов. Загримированных под немцев артистов люди сопровождали проклятиями, словами гнева. Самое большое волнение вызвала сцена, когда пленных немцев проводили через Аллеи Уяздовские. Оператора никто не замечал, объяснить, в чем дело, каждому (а собрались тысячи людей) было невозможно, и на головы ни в чем не повинных статистов падали слова ненависти, адресованные настоящим фашистам.

Снимать было трудно, но, как утверждают все участники, очень весело. Энтузиазм был огромный. Ведь создавался первый фильм. Никто не думал об усталости, все трудности преодолевали с юмором, коллективными героическими усилиями.

Летом 1946 года кончились съемки, а в январе состоялась премьера. Рецензии были разные — в одних похвалы, в других преобладала нота разочарования. А зритель проголосовал за фильм. Такому успеху и сегодня может позавидовать любая картина. Эмоциональная температура не понижалась и после сеанса. Споры, обсуждения, анкета в газете «Экспресс вечорны»: «Почему я плачу на «Запрещенных песенках», новая жизнь многих мелодий — все это говорило о бесспорном попадании в цель первого фильма.

Леонард Бучковский через пятнадцать лет в своих воспоминаниях писал: «Мы хотели только воссоздать некоторые фрагменты оккупационной действительности, передать климат песенок, в которых варшавская улица издевалась над завоевателями. Известно ведь, что запрещенные песни и сопровождающий их смех поддерживали так решительно дух, как удачное

А

покушение или известие о победе наших войск на фронте».

Драматургия фильма проста, ее роль, по сути, была функциональной, служебной. Надо было соединить в сюжете наиболее яркие эпизоды, связанные со звучанием той или иной мелодии. Правда, герои фильма попадали в разные ситуации, часто очень драматические, они выражали свое отношение к этим ситуациям, подчас даже вели действие, но это были,

скорее, абстрактные характеры. Их сила и прелесть была в типичности, общности.

Актеры Данута Шафлярская, Ежи Душинский, Ян Свидерский, выступившие в эпизодах Алина Яновская, Зофья Мрозовская и другие сыграли свои роли горячо, порывисто, ярко, но, пожалуй, никто из них и не стремился к индивидуализации характеров своих героев, к психологической глубине и сложности. На экране были разновидности типов. И это нисколько не в упрек фильму: так он был задуман, так он был и сделан.

Война была еще вчерашним днем, но она уже была вчерашним днем, воспоминанием. Поэтому фильм, начинаясь кадрами 1946 года, уходил вскоре в прошлое, в годы войны.

В небольшой комнате у рояля собралась группа поющих людей. Один из них недавно вернулся из Англии, друзья рассказывают ему о том, что пережито ими: «был и наш ответ, была борьба. Но было и другое оружие — смех и песня».

17

Ромек (Ежи Душинский) садится за рояль, начинает вспоминать осень 1939 года. Начало катастрофы. Отчаяние, уныние, бессилие. Но вот, как призыв к сопротивлению, зазвучала мелодия боевой «Варшавянки». Музыканты собрались у запертых дверей филармонии. Их осталось немного, но мелодия жива, она растет и крепнет.

Один из музыкантов недоумевает: «Против немецких штыков и карабинов бороться скрипкой? Я не трус, но я осторожный». Это «я — осторожный» станет рефреном образа. «Осторожный скрипач» еще не раз встретится нам потом во многих польских фильмах. Он будет менять возраст, профессии, одно будет неизменным — его антигероическая позиция в борьбе. И настанет время, когда всерьез и долго будут рассуждать, насколько разумна и плодотворна его «осторожность», не заложена ли в ней «истина». Но это будет позже.

А пока что в фильме Бучковского поначалу кажется, что этот антигерой прав. Мелодия «Варшавянки» грубо перекрывается железным ритмом немецких маршей. Враг пытается оккупировать Варшаву и своими самодовольными, хвастливыми песнями. Сквозь маршеобразный вой и грохот прорываются ломкие, звонкие детские голоса — на улицах Варшавы звучит задорная, упрямая, как зеленый побег, песенка. Она внушает надежду, заставляет верить даже в иллюзии. По городу проносится слух: «В Германии голодные бунты, все немцы покинули Варшаву». Но это только слух. И как взрыв иллюзий звучит за окном песня победителей.

Галина (Данута Шафлярская) и Рысек (Ян Свидерский) назначают свидание на одной из улиц. Галина пришла раньше. Неподалеку от нее старик играет на скрипке. Тревожно, предостерегающе звучит мелодия. Проходящий гитлеровец стреляет в музыканта, беспомощно и нежно замирает скрипка, но начатая ею песня звучит на лестницах домов, в подворотнях, на других улицах. Не умолкла песня, дерзким эхом она разнеслась по городу, одним п(эинося радость, другим страх.

Дом, где живет Галина, обычный варшавский дом; здесь все знают друг друга. Но война сместила привычное. И вот оказалось, что под одной крышей живут и «фольксдойчка» Мария Кендзёрек (Зофья Ямры) со своей неизменной болонкой,

удивительно похожей на хозяйку, и скрывающийся от немцев еврей, и осторожный скрипач, и Галина, и много других, очень разных людей.

18

Вагон трамвая. Места для немцев и небольшой придел для поляков. Мальчишка — уличный певец и Мария Кендзёрек, предающая его немцам. Охота за мальчиком. Смерть его. Ненавидящие, презирающие глаза поляков, как бы казнящие предательницу. Беззащитное мертвое тело маленького певца на мостовой и большая афиша, извещающая о «победе немцев на всех фронтах». Другой поющий мальчишка и автомат, спрятанный в футляре для скрипки в руках Галины. Два года не выходящий из своего убежища еврей пишет в дневнике: «Добрые люди спасают меня». Тайком, рискуя жизнью, делясь последним, ему приносят еду, все необходимое, ободряют, внушают надежду. Среди добрых людей — Галина. Среди тех, кого преследуют,— поющая на улице еврейская девушка. Знакомая песня «Городок Белз», родившаяся еще до войны, приобрела иной смысл, другие слова. «Варшава моя» — поет девушка, как бы взывая, моля о помощи. Трагичен и безысходен этот эпизод, отлично сыгранный Зофьей Мрозовской.

Мария Кендзёрек выдает еврея. Галина и Рысек видят это. И вот по городу несется злая песня о польке-предательнице. На мотив старой шуточной песни «Утки за водой» Алина Яновская поет уничтожительную песню-приговор.

Борьба растет. С радостью читают поляки сводки о поражении немцев на фронтах, а нелегальное польское радио транслирует польский гимн и обращение к землякам: «Не падайте духом. Наше освобождение близко!»

Растет борьба, но и усиливаются репрессии. Облавы, обыски, аресты. Все, кто может, сражаются, уходят к партизанам, в леса, в подполье. Уходят брат Галины Роман и ее жених Рысек. На боевой операции, в бою погибает Рысек. Звучат партизанские мелодии, слова партизанских песен.

Варшавское восстание. Кадры гибели города. Замолкли песни. Молчаливые, будто траурные колонны людей, покидающих город,— эвакуация Варшавы. Молчание. Мрак. И, как взрыв, плач родившегося ребенка. Единение людей в горе и новое единение для борьбы. Звуки недалекой канонады — это советская артиллерия. Это — близкое освобождение.

И вот победные звуки «Варшавянки». В город вступают воины-освободители, в их шеренгах — Роман.

В «Запрещенных песенках» было много наивного, сентиментального, схематичного. Режиссер Леонард Бучковский снимал фильм традиционно, пользуясь приемами, проверенными еще в довоенном кино. Без большого труда можно найти мелодраматизм и сентиментальность в сценарии Старского, ничего нового не было и в игре хороших актеров, документально просты кадры оператора Форберта, да и песни все были знакомые, их мелодии, за небольшим исключением, возникли давно, а в войну они пережили свою вторую судьбу. Многие корили фильм за неточности социологические, политические, за неполноту картины жизни, за романтизацию героизма, выраженную в традиционных формулах.

Может быть, многое в этих упреках было справедливо, но далеко, далеко не все. И прежде всего хочется взять под защиту героический пафос фильма, его активное неприятие антигероизма, его верно выраженную атмосферу сопротивления, жизнеспособности, борьбы, единения перед врагом. Это была первая разведка в военную тему, первая попытка обозреть, хотя бы бегло, без проникновения в глубь пережитой народом драмы. Нельзя забывать и об аспекте этого обозрения — оптимистическом, утверждающем, «песенном».

Но главное в том, что картина и не нуждалась в защите. Она как бы находилась и находится сегодня под охраной зрителя. Это один из фильмов-рекордсменов по количеству зрителей. Около двенадцати с половиной миллионов человек только лишь в Польше посмотрело «Запрещенные песенки», а сколько еще их было в двенадцати странах, где побывал этот первый польский фильм!

19

Итак, начало было сделано. В том же 1947 году появились еще две картины — «Светлые нивы» Евгения Ценкальского (руководителя и теоретика довоенного «Старта») и «Два часа» Станислава Воля и Юзефа Вышомирского. Первый фильм был о польской деревне, но так как в нем авторы пытались сказать все о многочисленных конфликтах и проблемах тех дней, то, естественно, сказали слишком мало, чем и разочаровали зрителя. Второй — «Два часа» — вышел на экраны лишь... десять лет спустя, но и тогда не стал большим событием, несмотря на то что в нем снимались лучшие польские актеры — уже знакомые по «Запрещенным песенкам» Данута Шафлярская и Ежи Душинский, известные театральные актеры Юзеф Венгжин, Александр Зельверович, Яцек Вощерович, Ганна Скужанка и совсем еще тогда молодой Тадеуш Ломницкий.

Жизнь шла своим чередом. Рождались дети, школьники сидели за партами, студенты готовились к будущим профессиям, страна строилась, училась жить по-новому.

Леонард Бучковский как никто другой чувствовал сегодняшнюю потребность зрителя. Об этом свидетельствовало меткое попадание «Запрещенных песенок». И слезы, пролитые так обильно в зрительном зале, были своеобразным нравственным лекарством, душевной разрядкой. Но смех лечит еще сильнее и эффективнее. И Бучковский (опять вместе с Людвиком Старским) снимает первую комедию — «Мое сокровище» (1949).

В картине зритель узнавал многочисленные признаки окружавшей его жизни, здесь была та достоверность наблюдений в деталях, которая вызывает доверие и к главному.

«Мое сокровище» — комедия положений и комедия характеров одновременно. Самая простая история легла в ее основу: молодожены пытаются найти себе жилье в разрушенной Варшаве. Эти поиски вызвали к жизни калейдоскоп комедийных ситуаций и комедийных персонажей. А поиски клада в развалинах добавили свою порцию недоразумений и смешных поворотов сюжета.

Зрители увидели на экране уже полюбившихся им артистов Дануту Шафлярскую и Ежи Душинского, знаменитых Адольфа Дымшу, Людвика Семполинского, молодую Алину Яновскую. Разыграна была эта нехитрая история весело, азартно, динамично. Смешные бытовые зарисовки здесь сочетались с откровенно комедийными трюками, достоверность с причудливой интенсивностью почти фантастического (чего только не было в Варшаве тех лет), живые характеры с условными образами-масками, патетика с пародией.

Комедия эта и не претендовала на широкие обобщения, на полноту общественной картины (чего от нее строго потребовала тогда критика), она «спровоцировала» смех зрителя. И в этом была ее общественная заслуга. Но этим не исчерпывались «сокровища» первой комедии. От нее протянулись живые нити к комедиям «Ева хочет спать», «Где генерал?», «Итальянец в Варшаве»; даже в картинах Яна Рыбковского о «пане Анатоле» можно найти немало реминисценций из «Моего сокровища». Это — «экзотичность», часто неправдоподобность фона, ситуаций и жанровая точность вписанных в них деталей и характеров, щедрость комедийных, доведенных до гротеска положений, экспансивность актерской игры, свободное обращение с сюжетом, стремление к аналогичности, стилистическая непричесанность диалогов и многое другое. С точки зрения чисто кинематографической, «Мое сокровище» приобретает особенный интерес.



Кино Польши, 1965