«ПОСЛЕДНИЙ ЭТАП»


«ПОСЛЕДНИЙ ЭТАП»

20

«Даже трудно поверить, что в стране, где с самого начала существования ее кинематографии создавались фильмы главным образом мало достойные, содержащие узкий взгляд на мир, мог вдруг появиться «Последний этап». Вдруг? Ох, нет, между этим фильмом и польской довоенной кинематографией пролегли вторая мировая война, революция, наконец, философская и художественная зрелость художника. И вот из этих элементов, из драматического урока истории могло возникнуть произведение, которое превратило Освенцим в образ современного мира», — писал Александр Яцкевич.

Увлечение кинематографом пришло к Ванде Якубовской — режиссеру фильма «Последний этап» — еще в самой ранней молодости. Махнув рукой на архитектуру (о чем мечтали родители), она со всем пылом юности отдает свое сердце молодому искусству, сохраняя этот пыл и верность до сегодняшних дней. Она становится одним из самых активных членов «Старта», непременным организатором и участником дискуссий, где горячо и убежденно выступает за обновление искусства, за его «полезность» — идейность и жизненность. Принимает участие в съемках «Осени в парке» — лирического этюда, снятого Ценкальским и Волем, пишет сценарии. В 1937 году начинает снимать свой первый фильм как режиссер. Это была экранизация романа Элизы Ожешко «Над Неманом», Сценарий написал Ярослав Ивашкевич, а за камерой стоял Станислав Воль. Премьера назначалась на сентябрь 1939 года, но ей не суждено было состояться — в сентябре началась война.

Якубовской удается забрать со студии негатив. Она делит его на три части и дает на сохранение верным друзьям. Ни один из них не остался в живых, навсегда пропала и пленка.

Первые месяцы войны и первые месяцы трудной и опасной работы в конспирации. Немцы нападают на след Якубовской, арестовывают ее, держат сначала в варшавской тюрьме для политических — в знаменитом Павьяке, потом начинается самое страшное — Освенцим, а за ним Равенсбрюк.

Ванда Якубовская вспоминает: «Этот скрежет надо будет записать отдельно,— помню, сказала я громко своей подруге из Павьяка Данусе Марковской в момент, когда закрылись за нашим транспортом ворота лагеря в Освенциме. . .

«Екгап», 1964, № 31.

Одновременно дала себе отчет, что решение сделать фильм об Освенциме запало в мою душу уже в то мгновение, когда я переступила его порог...

Желанию сделать фильм о явлении, каким был освенцимский лагерь, скорее всего, я обязана тем, что вообще живу. Это желание не позволило мне субъективно принять Освенцим и позволило воспринимать все, что меня окружало, как способ сбора документации. . . Что это значит? Это значит, что я искала факты и материалы под определенным углом зрения. Прежде всего, я старалась хорошо понять типы, характеры и мотивы поступков товарищей из групп Сопротивления. С другой стороны — механику руководства лагерем. О моем замысле знало несколько товарищей, и они помогали мне. Вся наша группа считала, что будущий фильм должен быть документом. О фильме, кроме меня, думала также одна из моих товарищей — Герда Шнейдер».6

21

Якубовская вспоминает дальше, что после освобождения у нее пропала охота делать фильм о пережитом, ей казалось, что людям, уставшим от смертей и горя, нужнее произведения спокойные, даже веселые, легкие, но на прежнем замысле настояла Герда Шнейдер.

Обе начали работать над сценарием. Наблюдений, фактов, документов было такое множество, что первый вариант выглядел довольно странно — чтобы показать все на экране, потребовалось бы не меньше сорока часов. Долго и мучительно сокращали, переделывали. Наконец в сценарии осталось всего... пятьсот страниц. Как раз столько, чтобы сделать четыре-пять картин. Два года шла работа над окончательным вариантом. И вот в мае 1947 года режиссер приступила к съемкам.

Сначала фильм назывался «Письмо из Освенцима», потом название изменилось. Сегодня во всем мире известен «Последний этап» — первая картина на мировом экране о гитлеровских лагерях смерти и одна из самых ярких и талантливых картин о войне.

В картине нет привычного сюжета, традиционной драматургии. История о том, что произошло с кем - то, здесь уступила место истории о том, что произошло со всеми.

За колючей многорядной проволокой оказались замкнутыми вместе два мира — несовместимых, враждебных. Эта «изоляция» двух миров в одном пространстве дала невиданную конденсацию ненависти и борьбы, она предопределила жестокость конфликтов, особую экспрессию ситуаций.

Победители и побежденные. Как зыбки и условны эти понятия. Немцы, на стороне которых сила, власть, несколько лет «безнаказанных побед», никак не могут обрести не то чтобы покой, но даже элементарное чувство торжества над побежденными. А побежденные — измученные, физически слабые и, казалось бы, предельно обезличенные (остался лишь лагерный номер) — не прекращают своей невидимой глазом атаки, собирают силы, переходят в наступление, преодолевая смерть, побеждают.

Система уничтожения человека человеком терпит крах. В бой выходят духовные силы — гордость, достоинство, единение и братство. Об этом картина. Это ее главная тема, в этом ее идейный и поэтический смысл.

Небольшой эпизод облавы предваряет появление титров на экране. Это как бы короткая предыстория фильма, один из возможных вариантов пути в Освенцим.

На фоне колючей проволоки идут титры. На экране краткая надпись:

«4,5 миллиона людей было замучено в этом лагере».

Освенцимский «плац». Идет очередной аппель — перекличка, поверка. Эти аппели были одним из тех многочисленных способов издевательства над людьми, которые в таком изобилии породила патологическая фантазия фашистов. Под дождем, на морозе, под пронизывающим ветром долгими часами стояли шеренги людей. Аппель назначался не только утром, днем и вечером, но и за любое нарушение, за любую провинность.

22

Писатель Ежи Анджеевский в рассказе «Аппель» описывает случай, когда узники Освенцима холодным осенним днем 1941 года простояли на аппеле пятнадцать часов. Многие уже никогда не вернулись с этой «поверки», слабые не выдержали ее духовно, да и физически, а те, кто чудом остался в живых, на всю жизнь запомнили этот кошмар.

Сцена аппеля, которой начинается фильм Якубовской, тоже полна драматизма. Видно, давно уже стоят эти женщины в одинаковых полосатых одеяниях. Одна из заключенных падает — она беременна. И тут же следует наказание — «гимнастика». Надсмотрщики-капо заставляют измученных женщин приседать, но и этого кажется им мало — заключенных полек, среди которых была упавшая, оставляют без хлеба.

Стоят, качаясь от изнеможения и усталости, полосатые ряды. Женщины поддерживают свою беременную подругу, шепотом ей рассказывая «добрые вести», успокаивая и подбадривая. Но снова падает несчастная. Падает в болото, липкую, густую грязь, которая никогда не просыхала на Освен- цимских плацах. Казалось, и эту грязь — вечную и унизительную — тоже изобрели гитлеровцы, чтобы не символически, а буквально втаптывать в грязь свои жертвы.

Один из бараков. Начинаются роды. Заключенная — русский врач Евгения (Татьяна Турецкая) принимает роды. Ей помогает немка — тоже врач — Анна (Антонина Турецкая). В освенцимском аду на свет появился ребенок — мальчик. Родился человек. Светлеют измученные лица, жадно прислушиваются женщины к крику новорожденного. Этот голос жизни робок и слаб, но он разрушает молчание, идет прямо к сердцу.

Детский крик слышит и немец. По лагерным законам родившихся детей отбирали у матерей и уничтожали. Такая судьба ждала и этого младенца. Как ни старались женщины его спасти, шприц в руках главного врача лагеря сделал свое дело — жизнь оборвалась.

Первые эпизоды складываются в самостоятельную новеллу, которую можно назвать «Рождение ребенка».

Вторая, «Новый транспорт», начинается прибытием в лагерь эшелона с новыми жертвами.

На экране толпа людей. Еще не порваны привычные связи, живые и естественные. Дети сжимают руки матерей, дочь поддерживает отца-старика, кто-то несет вещи, кто-то хлопочет о своем багаже. Звучат слова общения, обыденные и дорогие слова-связи. Но вот начинается селекция, и связи, казалось бы, нерушимые, рвутся. Жестоко, навсегда разлучают детей и родителей, мужчин и женщин, старых и молодых. Физическая реальность этой сцены рождает ее символический подтекст. Совершается первый акт обезличивания — человека лишают его привычных жизненных связей.

Испуганные глаза евреев и речь немца, обращенная к ним: «Волноваться нечего. Обещаю вам, скоро все встретитесь». Многозначность этого обещания раскрывается видом дымящейся трубы крематория, где действительно пришлось «встретиться» миллионам людей.

Чтобы окончательно обезличить человека, у него отнимают последнее, что связывало его с прошлым, — вещи. Чтобы лишить его индивидуальности — голова наголо, полосатая куртка, номер. Вот теперь процедура закончена. Если кто попытается вспомнить о том, что он человек, найдется много способов забвения.

23

Среди прибывших молодая еврейка — Марта (Барбара Драпинская). Ей повезло, даже волосы не остригли. Марта хорошо знает немецкий язык, и ее назначают переводчицей.

—    Что это? — спрашивает она, видя двигающийся скелет.

—    Мусульманин,— отвечают ей,— так называют тех, кто скоро уйдет из жизни.

—    А это что? Фабрика?

—    Крематорий. Все мы там встретимся,— звучит ответ.

«Они». Так можно назвать третью новеллу. «Они» — это

враги, хозяева Освенцима, вершители «нового порядка», гитлеровские «сверхчеловеки» и их прихвостни.

В деловом тоне, как о чем-то обычном, идет совещание на тему: как увеличить пропускную способность газовых печей. «Либерал» предлагает все же не торслиться, лагерников нужно прежде всего использовать как рабочую силу. Радикально настроенная главная надзирательница (ее роль отлично сыграла Александра Шлёнска) требует: «Уничтожать! Только уничтожать!» Она грезит о тех временах, когда можно будет в один день сжигать не меньше пятидесяти тысяч.

Маленькая, белесая, как альбинос, безбровая, с тонкими губами, «главная» — типичная фанатичка. Вероятно, еще в «Гит- лерюгенд» она приняла изрядную долю фанатизма, и этот яд навсегда отравил ее существо. Злая, бескомпромиссная, одержимая, она стала грозой лагеря. Ее побаивались даже фашисты.

В этой сцене мы увидели гитлеровцев, так сказать, теоретизирующих. Но вот их практика.

Селекция перед отправкой в камеры. Слабых отбирают, уводят по дороге, в конце которой дымится труба крематория. Отбирает «главная». Делает она эту работу легко, даже с каким-то удовольствием. Сознание, что она выполняет свою «великую миссию», наполняет ее гордостью, лишает колебаний. В злобном исступлении она избивает, убивает. Она, идейная опора лагеря, не гнушается никакой черной работы — всегда аккуратна и «трудолюбива». Пусть читатель простит обилие кавычек, но что делать, если они, эти человекообразные, присваивали себе слова и понятия, рожденные человеком совсем для другого!

Молодой, веселый главный врач (Эдвард Дзевонский) поначалу казался даже симпатичным, не страшным. Но как просто и привычно он взял в руки шприц, чтобы убить ребенка.

«Они» — разные. Среди них есть и просто монстры. Старик карлик, чудовищная толстуха, Но есть образы, разработанные более подробно. Верный пес своих хозяев — капо Эльза, разряженная в одежду с чужого плеча. Алчная и злобная, мечтающая походить на своих хозяев. Жена аптекаря полька Лелюня, выдающая себя за врача, злобствует скорее от страха за собственную шкуру.

Какие же они сами с собой, не на «работе»? Оказывается, у «главной» семья — с нею в лагере сын, которого она нежно балует. Это горячо любимое дитя, достойный отпрыск фашистки — злой и жестокий.



Кино Польши, 1965