«УЛИЦА ГРАНИЧНАЯ»


«УЛИЦА ГРАНИЧНАЯ»

В апреле 1949 года состоялась премьера фильма «Улица Граничная». В титрах рядом с авторами сценария Людвиком Старским и Яном Фетке значилось имя Александра Форда. Он же был и постановщиком фильма.

Читатель уже знаком с Александром Фордом. Это он был одним из активных членов «Старта», известным до войны режиссером. Это он руководил «Чолувкой» и прошел весь путь с польской армией. Это он был одним из организаторов польской послевоенной кинематографии.

И вот Форд сидит в зале на премьере своего фильма, волнуясь, вслушивается в реакцию зрителя, пытается понять чувства тех, для кого он сделал свою «Улицу Граничную». Тишина может означать многое. На этот раз, не было сомнения, она выражала потрясение.

Подобно весенней грозе, фильм содержал огромной силы заряды, и подобно грозе он очищал, разряжал напряженную атмосферу, приносил облегчение.

Фильм рассказывал о судьбе еврейского народа в Польше во время войны, о трагическом восстании варшавского гетто, о силе единства, о защите достоинства и чести. Проблематика этого произведения надолго стала центральной проблематикой польского кино.

Идейно-художественные открытия Форда в этом фильме предвосхитили эстетику и тематику польской школы, дали начало романтическому направлению в искусстве кино народной Польши. Но об этом позже.

Фильм начинается своеобразной и довольно подробной экспозицией, в которую вошла военная предыстория основных событий.

Закончились титры, идущие на фоне руин Варшавы, отзвучал мужской хор, исполняющий мелодию, напоминающую мрачный гимн, затих голос диктора, сообщившего нам, что, может, никогда и не было улицы Граничной, но так можно было назвать многие улицы Варшавы, будь то Длуга или Свентокшижска, что речь пойдет о детях или почти детях. . .

И вот ослепительный свет солнечного дня. Через извозчичью пролетку и фонарь проглядывается безмятежная перспектива улицы. Беспокойный, веселый ритм мирного города, в котором много извозчиков и еще мало машин. Ватага мальчишек — озорных и шумных, гонит по улице мяч. Они загоняют мяч во двор, свой двор.

Двор — микромир большого города. Здесь свои традиции, свои сложные отношения (расположение жильцов по этажам определяет их место в общественной иерархии), свои заботы, тщательно скрываемые и выставляемые

напоказ, свои драмы и радости. Обычный двор-колодец, со всех сторон окруженный многоглазой стеной домов. Наверно, с улицы эти дома выглядят вполне благообразно, «по-столичному», а здесь, с изнанки, уже не так тщательно скрывается нищета, убожество. Бродят куры, выбивается старая пыль из старых ковров, мальчишки гоняют мяч, орут, а девчонки шепчутся в укромных углах. В этот шум врывается методичное звучание повторяющихся без конца гамм. В одной из квартир девочка с косичками под присмотром старой дамы уныло музицирует, заучивает надоевший урок. Голоса мальчишек с улицы почти совсем заглушают упражнения на рояле.

Камера спускается вниз. За стеклянной дверью, разделенной деревянными планками на квадраты и овалы,— два лица. В овале — лицо старика с бородкой. Старик шьет, он поглощен работой, не поднимает головы. В квадрате — черноглазый мальчишка, жадно смотрящий во двор. Дверь отделяет обоих от жизни двора, изолирует, устанавливает как бы границу. По одну сторону еврейская семья Либерманов, по другую — все остальные, «нормальные» люди. Мальчишка, как все мальчишки, хочет погонять мяч. Видя, что дед не обращает на него внимания, выбегает во двор, присоединяется к футболистам. Но не привык Давидек играть, он неловок и неумел — вместе с мячом попадает в кадку с дождевой водой. Ребята над ним смеются, но, когда хозяин мяча Фредек начинает издеваться над Давидеком, за него вступается долговязый, длинношеий подросток Бронек — заводила дворовых мальчишек.

Мокрый и несчастный Давидек возвращается домой, покорно выслушивая наставления деда.

Мяч попадает в окно, где музицирует девочка, и, как на грех, прямо в голову задремавшей пани Клары — гувернантки Ядзи, дочери врача Велика. Трое мальчишек приходят «вызволять» мяч. Теперь мы знаем всех основных героев — Давидек, Ядзя, Бронек, Фредек да еще Владек. Пятеро с одного двора.

Квартира Владека. Семья скромного банковского чиновника обедает. Глава семейства (сын, две маленькие дочки, жена) между первым и вторым рассуждает о том, что многие болтают о войне, даже в панике забирают вклады из банка, но все это ерунда, ведь «Гитлер не осмелится». Виноваты во всем евреи, это они порождают слухи, сеют панику... Доверчиво слушает отца Владек. Все, что говорит отец, для него — высшая истина.

И вот они — «повинные во всем» евреи. К вечеру собралась семья Либерманов. Вдова, мать Давидека, его тетка и гордость семьи, ее надежда — электротехник Натан, молодой, сильный мужчина. Трудовая, дружная семья. Дед говорит о смирении, покорности, Натан с ним спорит. Он утверждает, что времена переменились, раз еврей может стать электротехником.

Еще одна семья. Отец Бронека — извозчик, варшавский извозчик-острослов, неудачник и добряк. Трудные времена настали — извозчиков много, седоков мало, у людей денег нет. Безработица. И стоит целыми днями на перекрестке пан Цепликовский. Он соглашается прокатить ребят по городу, подбирает по дороге шарманщика с попугаем. Все лучше, чем сидеть без дела на одном месте. Попугай вытягивает Ядзе предсказание и два перстенька. Предсказание о том, что у нее будет суженый и встанет она с ним на брачном ковре. Один из перстеньков Ядзя надевает на палец Владека.

У извозчика Цепликовского нет седоков, а у доктора Бе- лика — пациентов. Пусто и в ресторанчике, и в лавке пана Кушмирека. Но общая беда не сплотила этих людей. Социальные, национальные, классовые перегородки отделяют их друг от друга, порождая тысячу условностей и предрассудков. Каждый существует в отведенной ему общественной клетке, и только дети, нарушая установленные законы, пытаются быть вместе. Дети одного двора. Не очень прочно их единство, только немногие смогли переступить начертанные границы. Во всяком случае, так было в мирное время.

Но наступила война. Одна из пробных воздушных тревог оказалась настоящей.

Прощается с семьей пан Казимир — работник банка. Он — офицер запаса — должен быть одним из первых в своей части. Он уже в мундире, но поверх мундира еще штатское пальто. Пан Казимир говорит, что через два месяца он собирается вернуться, ведь война будет недолго...

Надел мундир и бывший электротехник, а ныне рядовой Натан. А извозчик Цепликовский вообще не верит ни в какую войну. Светит солнце, безоблачен сентябрьский день и, как всегда, стоит его пролетка, через которую видна перспектива улицы Граничной.

Взметнулась к безоблачному небу земля. Бомбы превратили в руины не только дома, но и иллюзии. Грохот, сполохи разрывов, густой дым. Дым опадает, редеет... На краю тротуара инвалид — первая жертва войны. Мимо него железным маршем идут победители. Полные ненависти глаза инвалида. Одна судьба. И другая — лавочник Кушмирек стрижется «под Гитлера», а его дочь доказывает немцу, что они не поляки, а фольксдойчи.

Еле живой возвращается вскоре Натан. И на вопрос Ли- бермана, «будет ли гетто?», отвечает: «Будет». «Они нас хотят отделить от поляков, чтобы легче было уничтожить тех и других. Нужно бороться». Не понимает старик, как можно бороться голыми руками, да еще евреям?

Бежал из офлага пан Казимир, вернулся в Варшаву, ушел в подполье. Настигло горе доктора Белика. Кушмиреки, узнав о его еврейском происхождении, донесли, заняли его квартиру. Угроза гетто нависла над ним. Немцы нашли у старика портного офицерский мундир пана Казимира, избили Либер- мана до полусмерти, но он выдержал, не предал. На похожих языках разговаривают немцы и еврей, много одинаковых слов звучит в их речи, но как различны эти одинаковые слова. В одних мудрость и достоинство, в других — злоба и ненависть.

До этого времени действие фильма шло как бы параллельно. Эпизоды жизни героев почти не скрещивались, о каждой семье шел отдельный рассказ — изолированный и особый. Но вот возникал один контакт, потом другой, и от этих контактов рождалось то единство (пан Казимир — старик Ли- берман), то вражда (врач — Кушмирек).

И вот Форд завязывает все в тугой узел. Таким узлом стал отъезд семьи Либерманов в гетто. Извозчик помогает им, грузит на свою пролетку убогий скарб несчастной семьи. Из окна смотрит доктор Белик — только несколько дней отделяет его от гетто. Всех их в эту минуту, евреев и полуевреев, связывает одно

— братство преследуемых. Рядом вертится торжествующий Кушмирек. Теперь настало его время, время подлости и злобы.

Прощается Давидек со своими друзьями. Идут колонны детей. Маленькие девочки, как на прогулке детского сада. Другая колонна. Шеренги молодых, сильных людей. Идут в гетто, чтобы никогда оттуда не выйти.

Протянулись ниточки от гетто ко всей Варшаве. Дети пробирались тайком в город, и поляки, рискуя жизнью, помогали через них узникам гетто. Поэтому встретились ночью в сарае извозчика Бронек, Ядзя, Давидек, Ядзя решает добровольно пойти в гетто, чтобы повидаться с умирающим отцом. Всю жизнь девочка считала себя полькой и вообще не очень задумывалась об этом. Теперь она познала многое, и главная из новых «истин» та, что она преследуемая, она пария. Правда, не все отвернулись от нее. Бронек, его отец, пани Клара готовы всем помочь ей, укрыть, спасти. Но Ядзя решает быть с отцом, с теми, кого изолировали за стенами гетто.

Уходя от преследований фашистов, травящих их собаками, пробираясь по зловонным каналам, дети попадают в гетто. Развалины домов с пустыми глазницами окон. Жалкая толкучка, где нищета торгует нищетой. Красноречивый язык вещей. Человек, продающий старые галстуки. Кто купит их? Зачем? На столике с рухлядью клетка для птиц, охотничий рожок... Какую жизнь прожили эти вещи, какая судьба привела их сюда? И панорама человеческих лиц, обращенных прямо к нам. Молящие глаза, протянутые руки, будто взывающие: спасите! И песнь нищего, не то молитва, не то рыдание.

Умирает врач, уже погибли дочь и невестка Либермана — их увезли в лагерь, отправили в печь. Все пустыннее становится гетто, смерть скосила почти всех.

Но смерть гуляет не только за стенами гетто, она подстерегает варшавян на каждом шагу. У одной из стен расстреляли группу поляков, схваченных в очередной облаве. Среди них был и отец Владека — бывший банковский служащий, бывший польский офицер, подпольщик пан Казимир. Предсмертный крик: «Да здравствует Польша!» Белая повязка навсегда сковала молчанием рты. Падают жертвы у стены, никнут к земле их тени и только одна остается — немецкий плакат: человек в черном и буквы «PST!». Сколько их, этих стен, ставших могилами!

Либерманы хотят спасти Ядзю из гетто. Они переправляют ее «на ту сторону». Собираются, как раньше, в сарае друзья — Бронек, Владек, Ядзя, приходит и сердобольная пани Клара. Ночью Ядзю случайно обнаруживает немец Ганс, ставший к этому времени зятем разбогатевшего Кушмирека. Девочка вынуждена бежать, ее преследует свора молодых волчат — бойскаутов. Вместе с Давидеком, в сумке которого картошка вперемешку с гранатами, Ядзя возвращается в гетто. Гранаты забирает Натан. Мало людей в гетто, но они решили сопротивляться. Лучше погибнуть с оружием в руках, чем быть раздавленными, как черви.

Немцы готовятся к уничтожению гетто. Стягиваются войска, подходят танки, подвозят орудия. А в гетто все, кто еще жив, берутся за оружие. И горсточка людей день за днем держит оборону, наносит урон врагу, героически сопротивляется. Со всех сторон сжимается кольцо пожаров, дома превращаются

в горы горячего камня, над всем городом стоит густое облако дыма — горит гетто. Горит, но не сдается.

Среди повстанцев Натан. Рядом с ним Ядзя и Давидек. В праздничных одеждах совершает последнюю молитву Либерман. Две горящие тоненькие свечечки выглядят дико в море бушующего вокруг огня. Пустой стол. Старик раздает субботний ритуальный хлеб, которого нет, тем, кого уже нет. Патетическая сцена, страшная в своей безысходности и покорности.

Гордая, во весь рост фигура Натана на крыше дома, за его спиной белокрасный флаг Польши. Последняя граната — и гибель героическая, достойная. Две человеческие позиции, две философии.

Пух, как снег, летит по замершим улицам. Руины, и среди них потерявшие смысл «останки» предметов.

В доме, охваченном огнем, звонит телефон (как в страшном сне). Давидек хватает трубку и кричит: «Вы не туда попали. Ошибка! Ошибка!» Этот детский крик «ошибка!» вдруг приобретает какой-то широкий смысл, звучит недоумением, обвинением, мольбой скорее исправить эту трагическую ошибку.

Ядзя и Давидек прячутся в каналах, где их находят Бронек и Владек. Маленький Давидек, сжимая детскими пальцами пистолет, уходит вместе с повстанцами во тьму каналов. Они возвращаются в гетто для последнего смертного боя.

Звучит, как в начале, голос диктора: «Мы верим, что ты не погибнешь, Давидек. По другую сторону будут бороться Бронек и Владек. Правда не может иметь границ. Не должно быть границ и между людьми».

Описание обедняет фильм. И это естественно. Оно всегда неточно, субъективно и, главное, почти беспомощно в передаче кинематографической поэтики вещи. Как бы ни был подробен и красочен словесный пересказ картины или одного ее эпизода, он всегда будет полнее и точнее в отражении содержания, а не формы. Пластическая, ритмическая, звуковая сторона произведения трудно передаваема в описании. Особенно это относится к тем лентам, в которых преобладают поэтические тенденции выразительных средств, в которых подчас содержание выражается не логикой сюжета, не событийным действием, а образностью монтажа, метафоры, острой эмоциональностью, реалистической трансформацией обыденного. «Улица Граничная» в этом отношении весьма показательна. Здесь удивительно синтезировались традиционная поэтика сюжетного прозаического кинематографа с поэтикой романтической, экспрессивной, тяготеющей к формам высокого трагизма и патетики.

В фильме множество сюжетных линий. Это, по сути, история пяти семей. Каждая из этих историй имеет свою драматургию. Стремление «свести в фокус» пять линий вызывает подчас искусственность драматургических ситуаций, ходов, усложненность и избыточность фабульных построений. Так, например, искусственна история кражи фотографии у доктора Велика, наивна и излишне многозначительна история немецкой овчарки, ставшей другом и спасителем детей. Эта собака заняла много места в картине, а ее действия стали определять сюжет. Натренированная хозяином на травле евреев, она становится верным другом еврейской девочки Ядзи (Ядзя перевязала простреленную лапу собаки). Потом она случайно выдает своему бывшему хозяину Гансу убежище, где скрывается Ядзя, но, когда Ганс вынимает оружие, чтобы пристрелить девочку, собака кидается на него и дает этим возможность Ядзе бежать. В финале пес приводит Бронека и Владека к тому месту, где скрываются Ядзя и Давидек. Не слишком ли много драматургических функций взял на себя пес? Наивным кажется сегодня ассоциативный ряд — звериная психология немцев и «человечность» пса.

В сюжете фильма на сегодняшний взгляд есть несомненная архаичность. И, несмотря на это, зритель второй половины 60-х годов испытывает на «Улице Граничной» эмоциональное потрясение. Почему это?



Кино Польши, 1965